Восемь рассказов из жизни Митьки Смирнова.

 

ЧЕТУШКА МОЛОКА

 

Вечером в понедельник к ним зашла соседка из дома напротив, и попросила у Митькиной матери хлебную карточку своей постоялицы:

– В больницу её положили, санитарка приходила, просила карточку отдать или каждый день по ней хлеб получать и приносить.

Мать спросила:

– А что, врача вызывали, или скорая приезжала?

– Да нет, сама ушла, всю ночь ворочалась да кашляла, спать нам не давала.

– Поди, вставала ты, воды подносила? – со скрытой издёвкой спросила мать.

– Вот ещё…

– А что, Ленка не могла отвести?

– Да Ленка спала, не будить же ребёнка…

– Ну, ты бы к нам зашла, Нина бы отвела, во вторую смену учится.

– Ну, вишь, значит, доковыляла сама. Дак давай карточку-то. Ленка будет хлеб получать, да в больницу относить.

– Как же! Ополовинит твоя Ленка несчастный кусочек, а то и вовсе скажет, что карточку потеряла, и сама будет получать да съедать. Вон Митя завтра в школу пойдёт, по пути и занесёт.

Постоялицей этой была эвакуированная из Ленинграда ("выковырянная", как с усмешкой говорила соседка) сухонькая старушка с совершенно седыми, молочно-белыми волосами, как облачком окружавшими маленькое личико с всегда задумчивыми серыми глазами. Поэтому, а может быть и по другой причине, в Митькиной семье её называли "Старушка Божий дар". У неё были больные ноги, она плохо ходила, сильно опираясь на тросточку с металлической ручкой. Поэтому сама получать хлеб в магазине, который был далеко в центре села, не могла, и поручила это хозяйкиной дочери Ленке. Но та и так маленькую иждивенческую1 пайку по дороге домой превращала практически в одно название. Тогда Старушка Божий дар передала хлебную карточку Митькиной матери.

Занимала она в доме у соседей уголок в передней комнате – как в обычных деревенских домах  – прихожей-кухне-столовой, направо от входной двери. Там стоял её топчан – деревянная кровать–лежанка, под которым ютились небольшой коричневый чемоданчик и корзинка с книгами. С другой стороны, налево от двери, напротив её уголка, возвышалась русская печь с находящимся перед ней кухонным углом. В глубине комнаты – большой обеденный стол с лавкой перед ним, в углу выше окна – божница с иконой. Икона была тёмная, и кто на ней нарисован, Митька так ни разу и не разглядел. До всегда закрытой двери в соседнюю комнату было от топчана шага три-четыре. Митька относил постоялице полученный матерью или своей сестрой Ниной паёк и видел её всегда сидящей на этом топчане, про себя он называл её не постоялица, а "посиделица".

– Что уж ты так неуважительно к ней относишься? Она ж тебе за постой платит, почти половину своей махонькой пенсии отдаёт.

– Каки уж там деньги? С гулькин нос.

– Она у тебя двух квадратных метров не занимает, и дальше своего топчана не ходит.

– Пусть вот так поживёт, с жиру-то… У ей вона в Ленинграде-то, сама говорит, большая квартера была, три, чолича, комнаты.

– Так, наверное, заслуживала.

– А уходу сколько?­­­­­­­­­­­­

– Ну и какой же такой уход ты делаешь?

– Дак вот за водой-то она не ходит… Пол-от не моет.

– Ещё бы из колодца да тащить… Вон у тебя Ленка-лоботряска…

Мать ещё что-то выговаривала соседке, но Митька слушать не стал, подумал только, что надо сбегать к Кольке, сказать, чтобы завтра по дороге в школу за ним не заходил. Митьке надо было выйти из дома на полчаса раньше обычного, сразу после второй передачи Совинформбюро2.

По дороге в больницу он встретил, как и ожидал, почтальонку, но она только отрицательно покачала головой. Письма от отца уже давно не было. Грустно вспоминая прощанье с ним, Митька незаметно дошагал до больницы.

На приём передач была небольшая очередь. Все стояли молча, почти не переговаривались. В селе была эпидемия и сыпного, и брюшного тифов, больница – длинное старое деревянное здание – разделена на заразный и "чистый", то есть не заразный, бараки. Медсестра отметила в журнале, взяла карточку, переписала что-то с неё, дала Митьке справку, что карточку приняла, сказала, что больная в чистом бараке, у неё воспаление лёгких, лежать придётся недели две.

И видя, что он дёрнулся уже уходить, сказала:

– А поесть-то бабушке ничего не принёс? Сильно худая она и тяжело болеет, ей поправляться надо.

Митька неловко оглянулся. До этого момента он и не думал об этой Старушке Божий дар, выполнял материно поручение и размышлял о своих школьных делах. Когда медсестра сказала – "бабушка", у него вдруг перед глазами возникла эта сухонькая старушка с каким-то особенно тихим добрым взглядом. Люди из очереди смотрели на Митьку безразлично, углубившись в себя – больница не место для веселья… И он, сам не понимая, не осознавая вполне, что делает, протянул медсестре мешочек, в котором лежал его школьный завтрак – четушка молока и две картофелины величиной с куриное яйцо, сваренные "в мундирах".

– Не жирно, – усмехнулась медсестра, – но для неё, пожалуй, и это сейчас подмога.

Митька быстро повернулся к выходу. Медсестра крикнула:

– За посудой после завтрака приходи, можешь после школы. Вот тут, на окне стоять будет.

На большой перемене все в классе ели – кто что имел. Кто-то – лепёшку или кусочек хлеба, запивая его молоком из четвертьлитровых бутылочек – четушек, откусывая хлеб или лепёшку маленькими кусочками и растягивая удовольствие. У кого-то молока пока не было, корова ещё не отелилась, у других коровы вообще не было – они пили чай, травяной или морковный. До того, как корова отелилась, Митька тоже приносил сладковатый и приятный морковный чай. Моркови они в этом году насеяли и накопали много, а так как в долгую холодную зиму в подвале хорошо сохранить её трудно, они большую часть насушили.

Митька сделал вид, что собирается поесть и сунул руку в сумку. И вдруг обнаружил завернутый в тряпочку ломтик хлеба. Он вспомнил, что дома второпях не захотел развязывать мешочек с завтраком и положил его отдельно. Сейчас он даже обрадовался, но ему сразу же стало стыдно – отдал Старушке Божий дар, да без главного, без хлеба, вроде как пожалел. Но потом вспомнил, что он же передал хлебную карточку, значит, хлеб у старушки будет, и со спокойной совестью и с удовольствием съел свой кусочек, запив кипячёной водой из бачка, стоящего в коридоре школы.

Митька решил, что будет относить в больницу молоко каждый день, а сам – брать с собой морковный чай. Пил же он его всё то время, пока корова была в запуске3? Ну, а хлеб будет оставлять себе, молоко же с картошкой отдавать Анне Виктовне – у неё было какое–то мудрёное отчество, которое он не запомнил.

После школы Митька заходил в больницу, забирал свой мешочек с чисто вымытой четушкой и выставлял на стол в кухне. Мать утром после дойки сразу же наливала молоко, затыкала бутылочку пробкой из плотно скатанной бумаги и ставила в подпол или на верхнюю полку в буфет, чтобы младшие братишка с сестрёнкой не добрались. Здесь же стояла бутылочка и для Нины, и в мешочках лежало всегда по две картофелины.

Сестра-хозяйка, принимавшая передачи, его запомнила, и ничего не спрашивала. Заходить к больным все равно не разрешалось, ни в чистый, ни в заразный бараки, кто–то переговаривался через окна, которые открывать не разрешалось. А Митькина "бабушка" всё ещё была лежачей.

Себе он по утрам готовил бутылочку морковного чая. Сестра Нина (она училась в пятом классе, была старше Митьки на два года) удивилась:

– Что, тебе мало молока?

– Почему-то пить сильно хочется, а в бачке вода невкусная какая–то.

– Вот ещё – невкусная! Вода как вода, – усмехнулась Нина.

Нет, как известно, ничего тайного, что не выплыло бы наружу. Через два или три дня сменщица матери (мать работала в промкомбинате), принимая смену, спросила:

– А кто это у вас в больнице лежит?

– Никого! – ответила удивленная мать.

– Кому ж это твой парень передачу приносил?

– Ты, наверное, обозналась. Все у меня дома, никто, слава Богу, не болеет.

На другой день на крыльце больницы Митька едва не сбил с ног женщину, так как задержался и опаздывал в школу. Он и не обратил внимания на неё. Но она–то обратила и опять пристала к Митькиной матери:

– Чо ты скрывашь? У вас чо, кто-то в зарбараке лежит?

– Да нет же, не каркай, все дома.

– Ну, вот видела ж я твово парня, чуть меня с крыльца не столкнул. Да сходи в больницу, спроси!

Мать решила послушаться совета, и хотя сильно торопилась в детсад забрать младших, всё же забежала в больницу. Народу у стойки никого не было, молодая медсестра что–то писала в журнал.

Она была из другой смены, всю неделю утром не работала, и не знала, кто кому и что передавал. Но на столике у окна мать увидела знакомый мешочек из цветастого ситца, который собственноручно сшила для завтрака Митьке.

– А можно мне взглянуть на этот мешочек?

– Ваш, что ли? Вроде за таким мешочком какой-то парнишка приходит.

– Дайте, я посмотрю, может, и мой.

Медсестра подала матери мешочек. Конечно, он был Митькин, в нём лежала чисто вымытая четушка и записка на маленьком кусочке газеты крупным красивым почерком химическим4 карандашом: "Спасибо твоей маме и тебе, милый мальчик!" И в самом уголке подпись – А.В. Медсестра занималась своим делом. Мать постояла, подержала записку, положила её в карман, а медсестре сказала, отдавая мешочек:

– Нет, похож, но не мой.

Митька пришёл домой немного погодя. Мать сказала:

– Давай-ка мешочек-то, постирать надо.

Митька протянул его ей и совершенно спокойно ушёл к ребятишкам, которые уже радостно его встречали.

Это была суббота, и Митька маялся, думая, что вот в воскресенье все будут приносить передачи. И те, кто живёт где–то в деревнях, привезут своим больным какую-нибудь еду. А Старушка Божий дар даже этой бутылочки молока не получит… Как бы исхитриться… Сказать матери? Мать ещё может и поругать… И хотя он знал, что она хорошо относится к соседской постоялице, всё же, всё же… Своих сколько вечно голодных ртов, да вдобавок от отца с фронта давно писем не было…

Утром Митька, как всегда по воскресеньям, ещё спал, когда мать разбудила его:

– Встань-ка, Митя, в больницу сходи, передачу отнеси…

Митька спросонья завёл было: "Почему всё я да я? Пусть Нинка сходит…" и вдруг осёкся и ошалело уставился на мать. А она спокойно наливала в бутылочку молоко, положила на стол несколько варёных картофелин, маленькую печёную свёклу и … лепёшку! Большую ржаную ещё горячую лепёшку! На столе в тарелке уже лежали такие невероятно вкусно пахнущие лепёшки, смазанные хлопковым маслом. Мать стояла над несмазанной лепёшкой, раздумывая, мазать ли её этим "деликатесом". Ребятишки уже привыкли к нему. Всё же она не решилась применить это снадобье, а достала кусочек давно припасённого свиного сала, провела им несколько раз по лепёшке и всё уложила в Митькин мешочек.

– Анна Венедиктовна в больнице лежит. Отнеси, пусть покушает.

– Какая Анна Ви… Виктовна? – испугался Митька.

– Старушка Божий дар, – улыбнулась мать, – Анна Венедиктовна она. Отнеси, передай, пусть выздоравливает…

Теперь мать стала оставлять дополнительную четушку молока, несколько картофелин, и сшила ещё мешочек для Митьки.

В конце второй недели он, как обычно, зашел за мешочком, но его не нашёл.

– Выписана твоя бабушка, – сказала медсестра. – Ушла ещё днём.

 

Митька понимал, что она обязательно зайдёт к матери, и они будут разговаривать. Но уже не боялся.

Всё же он тихонько открыл дверь и вошел в прихожую. В приоткрытую дверь кухни было видно, что мать со Старушкой Божий дар пьют чай.

Митька прислушался.

– Устыдил меня мой сынок, – говорила мать. – Паша сказала мне, про карточку–то я подумала, а больше ничего и не до ума. Так уж прости, Анна Венедиктовна!

– Хороший у Вас мальчик растёт, добрый, отзывчивый, скромный, – сказала Анна Венедиктовна.

В это время из комнаты вывалились младшие. "Митя пришёл! Митька пришёл!"

Мать подозвала Митьку, и он подошёл очень смущённо, даже вроде чувствуя себя в чем–то виноватым.

– Спасибо тебе, Митенька! – просто сказала ему Анна Венедиктовна. – Доброе у тебя сердце.

Митька смутился ещё больше, повернулся и убежал в другую комнату.

В воскресенье они с матерью занесли из амбара доски, фанеру, которые заготовил ещё до войны отец, и отделили перегородкой в большой комнате угол с окном. Получилась маленькая комнатка, в которую они поставили шестиногую кровать с досками и матрасом, набитым сеном, и поставили маленький столик. Здесь со следующего дня стала жить Анна Венедиктовна. Она занималась с Ниной немецким языком, "для школы" и французским – "для себя". Книги у неё в корзинке были на французском языке. Митька учился в третьем классе и еще немецкий язык не учил, потому что он начинался только в пятом. Но если было время – внимательно слушал – пригодится.

Соседка кричала и ругалась на всю улицу, что мать переманила у неё постоялицу. Но соседи только посмеивались, и советовали пустить другую, если ещё она такую же покладистую и бессловесную найдёт.

Но самое удивительное случилось потом. После занятий с Анной Венедиктовной Нина, которая раньше в немецком "ни бе, ни ме", как говорила мать, так ответила урок, что учительница (а немецкий язык вела у них завуч) удивилась и спросила, с кем это она так навострилась?

Завуч сама пришла к Анне Венедиктовне, и они долго беседовали с ней в её "келье", как называла свою "комнатку" Анна Венедиктовна. И оказалось, что она была "курсисткой–смолянкой", училась ещё в Смольном институте5, а потом работала учительницей. С осени Анна Венедиктовна стала преподавать в старших классах немецкий язык, и ей прямо в школьном здании дали небольшую, но всё же больше "кельи", комнатку с плитой и даже с водопроводом.

___________________________

 

  1. Иждивенческая: хлебные карточки выдавались трёх категорий: рабочая - работающему члену семьи (600 г в день); детская - на детей до 12 лет (учащимся школ - до конца обучения) - 400 г; иждивенческая - на неработающих по нетрудоспособности (инвалиды, лица пенсионного возраста, или по другим уважительным причинам (уход за детьми и т.п.) - 200 г.  Иждивенец — нетрудоспособный человек, чаще всего имеющий группу инвалидности.
  2. Совинформбюро - Совинформбюро— Советскоеинформационное бюро - политический и информационный орган, образованный   постановлением ЦК ВКП (б) и Совнаркома 24 июня 1941 г. Руководило освещением международных событий и внутренней жизни Советского Союза в годы войны по радио и в печати.  25 июня 1941 года в советской печати появилась первая сводка Совинформбюро, а всего за годы войны их было передано свыше 2,5 тысяч.
  3. Запуск коровы - период прекращения её доения на определённый срок перед отелом. Делается для получения здорового телёнка и высоких удоев после отела.
  4. Чернильный (химический) карандаш - из его грифеля делали чернила (фиолетового или голубого цвета). Написанное "послюнявленным" карандашом было похоже на написанное чернилами, его невозможно было стереть резинкой (ластиком).
  5. Смольныйинститут - первое в России женское среднее общеобразовательное учебное заведение. Учреждён по указу Екатерины Второй от 5 мая 1764 года в Петербурге. В 19-м веке и начале 20-го выпускницы его ("смолянки") были одними из самых образованных женщин в России, работали, как было принято говорить, "на ниве народного просвещения" - учительницами в гимназиях и других городских и сельских школах. 

 

КОНЬКИ

 

В самом начале декабря с Митькой случилась большая неприятность. У него отобрали коньки. Нет, не старшие мальчишки, не какие-нибудь хулиганы. А милиция. И не у него одного.

А дело было так. И начать надо с главной улицы села. По ней проходит большой северный сибирский тракт. По нему то и дело идут машины. С севера большегрузные лесовозы везут лес – громадные брёвна – к железнодорожной станции и лесопильному заводу в 100 километрах от села. На север тоже на грузовиках везут грузы, а лесовозы идут порожняком. Дорога прекрасно накатана. Но за три квартала до центра села начинается заметный подъём, машины снижают скорость. И у мальчишек это место являлось "стартовой площадкой" для "спорта" на "слабО" – "А слабО тебе..." Крючком из толстой проволоки они цеплялись сзади к кузову грузовика или порожнему лесовозу и прокатывались на коньках до площади. Вокруг неё – разные районные учреждения и магазины, поэтому там всегда много народа. Кроме того, там же находится столовая для своего и проезжего люда – "Чайная". И в неё шофёры обычно заскакивают похлебать "пустых", но горячих щей с куском хлеба, захваченным из дома.

И по всем этим причинам перед въездом на площадь шофёры всегда притормаживают машины. В этот момент мальчишки благополучно отцеплялись от них и избегали встречи с милицией, районное отделение которой  находится как раз напротив въезда на противоположной стороне площади. Понятно, что этот "спорт", кроме всего прочего, ещё очень нервировал шофёров машин, в особенности идущих в "кильватере", то есть следом за машиной, которая "везёт спортсменов", и они в конце концов пожаловались в милицию.

Разумеется, Митька не мог быть "слабаком". И вот в один не прекрасный для Митькиной компании день милиция устроила засаду на этой стороне площади. Мальчишек поймали и отобрали у них коньки. И предложили сообщить об этом родителям самостоятельно, чтобы они пришли в милицию за коньками, да ещё с денежным штрафом.

И вот уже две недели Митька не мог решиться сказать об этом матери.

Во–первых, он знал, что она будет очень сильно переживать из–за той опасности, которой подвергался Митька, занимаясь этим небезопасным делом. Во–вторых, штраф – неслыханные деньги, чуть не четверть материной зарплаты. Митька, конечно, не боялся быть "выпоротым" – этого в их семье не водилось. Да мать, наверное, сильно и ругать–то не будет. Но так посмотрит...

И третье – они уже давно не получали писем от отца с фронта... Если ещё к этому и коньки добавить... Митька даже подумать не решался, что будет с матерью.

Другие ребята из его компании уже бегают по улице на коньках и катаются на катке. Всех троих дома основательно выпороли – одного мать, тяжёлая на руку, другого дядька, третьего старший брат... И со штрафами вывернулись... Один Митька всё ещё был без коньков.

Сестра Нина иногда сама каталась на его коньках, но перед Новым годом и всеми новогодними хлопотами ей было не до того. Всё же она спросила:

– А где твои коньки?

– Заточить отнёс дяде Петру, да он что-то захворал, не заточил пока...

– Ну–ну...– сказала Нина.

Она, может, знала, или догадывалась, но Митька был уверен – Нинка не ябеда, матери не скажет.

Сейчас он шёл из магазина с выкупленным по карточкам хлебом, сворачивая в "свой", ближайший к дому переулок. В нём, по пути справа, стоял один–единственный дом–пятистенка1. Он долго был пустым, и "добрые" соседи уже унесли на дрова ворота и калитку. Проём ворот перегорожен жердью, продетой в скобы, калитки не было. До стайки, правда, соседи не успели добраться, и там жили коза и овечка. Коровы у недавно приехавшего в дом "поселенца" не было. А "поселенцем" был как раз тот самый милиционер, который снимал с Митьки коньки. У него было две или три дочери и сынишка, ещё дошкольник.

Площадка перед воротами была расчищена и раскатана, и на ней катался на коньках-снегурочках мальчишка, сын милиционера. Проходя мимо, Митька вдруг с удивлением узнал свои коньки! С его сыромятными2 ремешками, к которым был привязан красный лоскуток для опознавания при заточке!..

Митька ошалело смотрел на довольного улыбающегося мальчишку.

– А ну снимай! – сказал он внезапно охрипшим голосом, – это мои коньки.

 Мальчишка бросился было под жердь во двор, но Митька поймал его, перегородив дорогу. Он сам стал развязывать и снимать коньки с валенок мальчишки. Тот заплакал. Его заплаканное лицо больно кольнуло Митьку. Он даже приостановился и чуть было не махнул рукой... Но перед ним словно всплыло лицо матери в тот момент, когда они покупали эти коньки...

Снегурочки отец пообещал Митьке купить, как тот пойдёт в первый класс. Но в школу Митька пошёл, когда уже началась война. И отец с первых же её дней был на фронте. Коньки остались мечтой... Правда, научиться кататься Митька всё же смог – у дружка Лёни были снегурочки, и он давал их Митьке за счёт оплаты заточки у дядьки Петра. Митька расплачивался с дядькой картошкой, тайно изъятой из подпола, иногда куском хлеба, который давала ему мать на завтрак в школу...

И вот этой осенью, в конце октября, когда уже приморозило и раскатало дороги, к ним пришла женщина с соседней улицы. Она принесла в сумке бережно завёрнутые в тряпицу коньки! Блестящие, почти новые, снегурочки! С сыромятными очень прочными ремешками! Её сын уехал в город в ремесленное училище, там обзавёлся настоящими "хоккейками", и написал матери, что она может продать снегурочки. И она предлагает купить их. Митька радостно взглянул на мать ... и осёкся – совсем не радостному её ответному взгляду.

– Нет, не нужны нам коньки, вон у меня какая орава, не до коньков нам... Правда, сынок?

Эта "орава" – Нина, Митька и младшие сестрёнка с братишкой, столпились около стола и смотрели на коньки. Митька опустил голову, чтобы мать не видела навернувшихся слёз, и слабо кивнул. Но тут вмешалась Нина.

– Мам, – сказала она, – папка же обещал Митьке коньки купить... Ну, Манька же ещё молоко даёт...

Мать растерянно посмотрела на Нину, на Митьку:

– Ну как, сынок?

 Митька ничего и сказать не мог, только едва заметно всхлипнул.

– Мам, – опять вмешалась Нина, – ну у всех же мальчишек есть... А Митька учится лучше всех...

– Вот, наверное, потому и лучше всех, что коньков нет, – как-то горько усмехнулась мать.

– Хорошие у вас дети, – сказала женщина. Она не настаивала, не нахваливала свой товар, но всё–таки пока не складывала обратно в сумку.

Мать протянула руку и погладила блестящий конёк.

– Сколько хотите? – спросила она.

Митька не верил своим ушам, и даже не слушал, как договаривались женщины – так охватила его неожиданная радость.

– Вы не беспокойтесь, – говорила мать. – Митя сам будет заносить вам молоко после школы, с вечернего удоя. Но вот до запуска коровы, может, не успеем выплатить.

– Не беда, – ответила женщина, – донесёте после отёла. Молоко всегда молоко.

И вот теперь эти коньки на ногах милиционерова мальчишки... Коньки, за которые Митька исправно через вечер относит по литру молока на соседнюю улицу... И ещё недоплачено, неизвестно, когда закончится оплата, корова Манька вот–вот пойдёт в запуск,...

– Снимай, снимай! – повторил он. Схватив коньки подмышку, он поскорее бросился за угол на свою улицу, добежал до дома. Погони не было. Дома он нарочно громко позвякал коньками в сенях, чтобы Нина слышала, и спокойно открыл дверь в прихожую.

До Нового года оставалась неделя.

Целую неделю он ожидал, что вот в дверь постучатся, войдёт милиционер, и... Дальше ему даже думать не хотелось. По этому проулку он не стал ходить, сворачивал на свою улицу предыдущим. Но всё было спокойно.

Прошёл праздник, начались каникулы. Коньки нуждались в заточке, Митька отнёс их к дядьке Петру с вполне законным узелком картошки. Мать положила ещё морковку и солёный огурец в честь праздника. И теперь с сумкой, в которой лежали заточенные коньки, забывшись, он весело возвращался через "свой" переулок. Сворачивая в него, увидел мальчишку, катавшегося у ворот. Сердце дрогнуло, чуть было не повернул назад. "Опять у кого-то отобрал коньки" – неприязненно подумал Митька о милиционере. На всякий случай приготовился бежать. Но мальчишка уже увидел Митьку и проворно юркнул под жердь ворот.

Когда Митька подошёл, в глубине двора мальчишка поднял ногу с коньком:

– А у меня во! Мои! Папке премию дали на Новый год. Мамка ругалась... Она хотела, чтоб он взял материю3 девчонкам на платье, а папка коньки взял! Вот! Те твои были, папка их мне покататься приносил. А эти совсем мои.

И такая радость, такое счастье было написано на лице мальчишки, что волна его перелилась и на Митьку. И сразу стало тепло, хорошо на душе – ведь нет–нет да и возникало перед ним плачущее лицо мальчика... и подумывал он, что хоть и его это были коньки, но всё же он в общем–то совершил грабёж...обидел мальчишку... а он же не виноват...

А мальчишка всё говорил–говорил, так распирала его радость и желание высказаться.

 – А тебя я знаю, ты Митя. Ты в том большом доме живёшь. У тебя папка на фронте. А мой уже пришёл с фронта. Папка у меня очень хороший... У него рука ранетая..." – взахлёб рассказывал мальчишка.

Митьке вдруг вспомнился момент, как милиционер развязывал ремешки на его валенках левой рукой, а правой в большой чёрной кожаной перчатке чуть придерживал его ногу... "Да у него, наверное, на правой руке протез!" – запоздало догадался Митя.

– Как тебя зовут? – спросил он мальчика.

– Венька, – ответил тот.

– Знаешь что, Венька, если мать тебя отпустит, давай после обеда на каток пойдём!  

–Давай! – радостно ответил Венька.

– Ладно, после обеда я тебе в окно постучу!

Катком был расчищенный "конькобежцами" лёд на обширной заводи речки около находящегося на берегу промкомбината. Комбинат работал в две смены, в окнах его горел электрический свет от собственного генератора, и этот свет слабо, но всё-таки освещал каток почти до полночи.

Довольный, весёлый, открыл Митька дверь в кухню. Непривычная тишина встретила его. Вокруг стола сидели все домашние, и с затаённой радостью и ожиданием смотрели на Митьку. Посреди стола лежал расправленный листок бумаги, чуть горбясь на сгибах...

... Счастье было полным...

_______________________________________

 

1.Дом-пятистенка - деревянный дом , внутри которого имеется поперечная, пятая, стена, делящая его на две жилых части.

  1. Сыромятные ремешки - сделанные из особым способом обработанной кожи, при котором она остаётся мягкой, эластичной, очень прочной.
  2. Материя - просторечное название любой фабрично изготовленной ткани.

                           

ЧЕТЫРЕ МОНПАСЕЙКИ

 

В воскресенье Митька должен был пойти к Гоге Маринину. Гога болел, после каникул походил в школу только три дня. Успел простудиться, и теперь лежал с температурой дома. Маринины были эвакуированными из города Армавира на Кавказе. Двух сестёр – две семьи с детьми поселили в маленькой двухкомнатной квартире в большом доме, в котором раньше было общежитие учеников школы колхозной молодёжи. Первую, проходную комнату, занимали Гога с матерью Мариной Викторовной и младшей сестрёнкой Люсей. В дальней комнате жила сестра матери Ванда Викторовна с двумя девочками.

Раньше Митька не был особенно дружен с Гогой. Тот, очень болезненный мальчик, то и дело простужался и подолгу болел. И Митьку прикрепили к нему помогать в учёбе. Гога был понятливый, сообразительный, много читал. Когда лежал больной дома, мать приносила ему пачками книги из детской библиотеки. С ним было интересно, но вот никуда вместе не сходишь – ни на каток, ни в кино. В кино он тоже почему–то моментально заражался от чьего-нибудь чиха или кашля...

Митька обычно приходил к Гоге в такое время, когда обе семьи, которые питались вместе, успевали пообедать. Митькина мать строго наказывала ему – ни в коем случае не оставаться у чужих людей на застолье. Она говорила: "Как видишь, что собираются обедать или ужинать, скорее одевайся и прощайся. Всем сейчас плохо, все еле наскребают себе на еду. У нас вот корова есть, куры, огород большой. А у эвакуированных ничего своего нет, одни едоки, всё только покупное".

Митька свято соблюдал материн наказ – "не нищенствовать", как говорила она, "не попрошайничать". И уж Боже избавь, чужое без спросу взять...

Воскресенье было рабочим днём для всех магазинов и почты. Выходной – понедельник. Суббота1 тогда ещё была рабочим днём.

Митька с Гогой сидели над задачником и решали задачи за прошлую неделю.

Почтальонка принесла повестку на посылку. Марина Викторовна сразу же пошла на почту и вскоре принесла небольшой фанерный ящичек. Посылка была от отца Гоги. Он – артиллерийский офицер, сейчас находился не на фронте, а в небольшом сибирском городе в артиллерийском училище, обучал будущих артиллеристов. В училище был военторговский магазин. В нём иногда продавали что-нибудь сверх пайка. И Гогин отец что-то экономил от своего содержания, что-то покупал в этом магазине и посылал семье.

Митька не сразу сообразил, что надо уходить. Посылка – не обед, а о том, чтобы не присутствовать при получении посылки, речи у его матери не было.

В комнате Гоги стоял большой стол. За одним концом его занимались мальчики, на другой поставили посылку. Все три девочки столпились около неё. Ванда Викторовна сказала было, что посылку откроем потом, и Митька не сразу понял, почему. А когда понял и встал было из–за стола, Гога ухватил его за рукав – была сделана только половина заданий. Непонятливые девчонки и понятливый Гога требовали открыть посылку сейчас. Марина Викторовна согласилась и вскрыла её.

В ней оказался завёрнутый в газету кусок хозяйственного мыла. Оно, конечно, пахло не очень приятно даже сквозь газету. Но вот два кусочка туалетного мыла в яркой обёртке... Они так чудесно пахли. Люся, которая очень хорошо относилась к Митьке, подбежала к нему, дала понюхать. Ещё в посылке лежал небольшой пакет с яичным порошком, две майки, брикет фруктового чая, который тоже предложили понюхать, и... жестяная круглая баночка с конфетами... Чудесными леденцами монпансье, которые на простом языке назывались монпасейки. Небольшие обсахаренные цветные леденчики разной формы и цвета.

Митька невольно сглотнул слюну и отвернулся. "Народ" немедленно потребовал угощения. Митька уткнулся в тетрадь, стал что-то объяснять Гоге. Но тот уже почти не слушал, вытягиваясь и наблюдая, как Марина Викторовна раскладывала на блюдечки "монпасейки" для детей – каждому по две конфетки.

Старшая дочь Ванды Викторовны, Галка, громко спросила:

– А почему пять кучек? Нас же четверо?

Эта Галка терпеть не могла Митьку, постоянно его задирала, придумывала всякие прозвища: Митяй-вертяй, Митька-брытька... Что такое "брытька" Митька не знал – может, это по-кавказски что-нибудь обидное... Но отмалчивался. Не заводить же в чужом доме скандал...

Марина Викторовна сказала:

– Нет, вас пятеро.

– Это с Митькой? Митьке конфеты? – завопила Галка.– Он же не наш, он чужой.

– Здесь все свои, – спокойно ответила Марина Викторовна. – Он занимается с Гогой, он наш друг.

– Ну и что? Пусть ему его отец посылки присылает.

Вмешался Гога:

– А это вовсе не твой папа прислал, а наш. Почему твой не присылает?

– А он на передовой, там нет магазинов!

– Ну и Митин папа на передовой.

– А ты откуда знаешь? – орала Галка. – Может, и не на фронте вовсе?

– Что ты мелешь? – возмутилась Марина Викторовна и крикнула:

 – Ванда, забери свою злыдню, а то она не знай чего ещё наговорит и всех перессорит.

Ванда Викторовна вышла из кухни, где возилась с примусом2, схватила Галку за руку, затащила в свою комнату со словами:

– И в кого ты такая? – и закрыла за собой дверь. Вскоре оттуда послышалось два громких вскрика...

Митька сидел красный как рак и не знал, что делать. Он порывался встать, но Гога держал его за руку.

– Митенька, ты не обращай внимания, – сказала Марина Викторовна. – Она иногда сама не знает, что говорит. Сейчас свежий чай фруктовый с конфетами будем пить.

Она подвинула к Гоге с Митькой блюдечко, на котором лежали четыре леденца. Хмурая Ванда Викторовна вышла из комнаты, проворчала:

– Вылитая бабка-злыдня, – и прошла на кухню.

Митька с Гогой сложили тетради, задачники. Все чинно сели вокруг стола со своими леденцами. Девочки уже не выдержали и сосали по леденчику. Марина Викторовна заглянула в дверь:

– Иди, Галина, чай пить, только без фокусов.

– Не пойду, – послышалось из-за двери.

Ванда Викторовна налила чашку чая, и вместе с блюдечком с двумя монпасейками отнесла в комнату. Гога отодвинул себе жёлтый и голубой леденчики, красный и зелёный подвинул к Митьке. Взял жёлтый леденчик и положил в рот первым. Митька – после него положил в рот красную конфетку. Как давно он не чувствовал этого восхитительного вкуса! Вспомнил о младших братишке и сестрёнке... Оглядел стол – все занимались своими конфетами и чаем. Он тихонько выудил из тетрадки промокашку3, положил в неё оставшуюся зелёную монпасейку. Потом вынул изо рта красный чуть обсосанный леденчик и тоже хотел положить в промокашку. Но вдруг подумал: "Сколько сладости прилипнет к ней зазря ... А ладошку-то ведь можно будет облизать..." И зажал оба леденчика в левой ладошке. Гога, занятый своим чаем, кажется, ничего не заметил.

Митька продолжал чаепитие – необыкновенно вкусный фруктовый чай из только что присланного брикета. Он был не очень сладкий, но слаще морковного. И пили все из тонких фарфоровых чашечек. От этого чай казался ещё вкуснее. Дома были вместо стаканов, давно перебитых малышами, глиняные "чаплажки". В буфете у них долго стояли такие, даже ещё красивее и тоньше, чашечки, блюдца, чайник и сливочник – целый сервиз. Буфет был всегда на ключе, чтобы малыши не добрались. Митька иногда подолгу рассматривал через стекло нежные цветочные узоры на чашках... И вот однажды сервиза не оказалось...

– А куда сервиз делся? – спросил он у Нины.

– Мама продала за сено для Маньки. Видел же – вчера вон какой большой воз привезли. Ничего, – добавила Нина, – война кончится, папа с фронта придёт, купим такой же. Ещё больше. С тарелками и суповой миской.

Такой сервиз она у кого-то видела.

Воз сена был действительно большой, его хватило корове Маньке и овечке Бяшке почти на всю зиму...

После чая Митька ещё позанимался с Гогой, не поднимая с колена левую руку с зажатыми в кулачке леденчиками. Когда все задания за неделю были выполнены, он собрался домой. У дверей, где он пытался одной правой рукой придерживать катанок, чтобы обуться, подошла Люся и потихоньку сунула ему в руку ещё две конфетки.

И не давая Митьке опомниться, быстро прошептала:

– Это наши с Гогой. Для Маши с Мишей. Мы же видели, как ты не съел свои. Нам-то всё равно ещё дадут, – и быстро отошла. Митька не успел даже сказать ей "Спасибо".

Митька оглянулся. Марины Викторовны в комнате не было. За столом сидела Галка и зло смотрела на него.

– Ну, скорей сматывайся, – крикнула она.

Было уже совсем темно. На небе ярко светились звёзды, месяца ещё не было. Подмораживало. Начинались какие-то последние зимние морозы.

Дома его ждали. Нина и малыши начистили (как уж они там смогли!) большой чугунок сваренной в мундирах мелкой картошки. Митька улучил момент и проскользнул в кухню, когда Нины с матерью там не было. Он наконец разжал над блюдечком кулачок с леденцами, спрятал блюдечко в буфет и облизал ладошку. Вошедшая мать налила по полчаплажки молока. Манька уже не доилась. Это было из намороженных матерью запасов. Картошку с молоком поели без хлеба. Мать говорила, что по-белорусски картошка – второй хлеб. По маленькому кусочку хлеба полагалось к чаю, который неизменно пили в конце каждой трапезы. Мать сама разрезала хлеб на маленькие одинаковые кусочки величиной чуть побольше спичечного коробка. Митька, по заведённому порядку, разложил их перед малышами, Ниной и мамой. Потом таинственно открыл буфет, достал заветное блюдечко и положил на эти кусочки хлеба по "монпасейке". Свою, красную облизанную монпасейку, положил на мамин кусочек. Нина ойкнула, мама забеспокоилась:

 – Откуда это у тебя? Где взял, сынок?

Малыши смотрели непонимающе – они ещё не видели монпасеек. Митька объяснил, рассказал про посылку и про подарок.

 –А себе? – спросила Нина.

– А свою я уже съел, – соврал Митька.

– Значит, съел?– недоверчиво спросила Нина.  –  А кто говорил, что всем раздали по две монпасейки... Понятно...– протянула она, наклонилась к Митьке и прошептала на ухо:

– Давай, я свою немножко пососу, потом ты, потом опять я...

Митька кивнул.

Голубая конфетка поплыла в Нинин рот. Мать внимательно смотрела на всех. Потом уголком фартука протёрла глаз, отвернувшись.

– Мама, что с тобой? – забеспокоилась Нина.

– Так, соринка попала.

Она взяла с кусочка хлеба красный облизанный леденец, медленно пронесла его ко рту, положила на язык и отхлебнула чаю. Малыши с восторгом сосали свои леденчики.

 

Репродуктор над притолокой двери зашипел, потрещал, и голос Левитана сообщил:

"Сегодня, 24 января 1943 года, после ожесточенных боёв войсками северокавказского фронта освобождён город Армавир".

______________________________________

1.Суббота была общим рабочим днём до марта 1967-го года

  1. При́мус— прибор для приготовления пищи и нагревания чего- нибудь. Состоит из латунного бачка на полтора литра, в который впаяна трубка и вставлен насос. В бачок заливается керосин, накачивается насосом воздух, и давление выдавливает керосин через трубку к горелке. Он распыляется через сопло и горит. Стоит на трёх ножках, сверху чугунная конфорка. Был широко распространён в быту.
  2. Промокашка - листок специальной хорошо впитывающей влагу бумаги, который вкладывался во все ученические тетради для промокания - подсушивания текста, написанного перьевой ручкой чернилами (цветной жидкостью, которая не всегда быстро подсыхала и могла размазаться).

 

 

РЕЗУЛЬТАТ ИЗМЕРЕНИЯ

СКОРОСТИ ПАДЕНИЯ...

 

1.

Морозы стояли несусветные, крещёнские, как говорили старушки. Дров для отопления школы, завезённых сельсоветом1, не хватало. И все ученики, начиная с третьих классов, через день приносили в школу по полену. Печки в классах топились с семи часов утра до пяти вечера. Но окна всё равно промерзали, хотя все щели были тщательно замазаны и заклеены. Поэтому Танька Кривобокова, сидевшая одна за первой партой первого от окна ряда, подняла руку и сказала:

– Антонина Васильевна, я очень замерзла, от окна дует, я не могу здесь сидеть. Ещё простыну.

В классе Танька была недавно – её и ещё несколько учеников перевели из расформированной начальной школы в центре села – в доме разместился госпиталь. Сидеть рядом с второгодницей Танькой её бывшие одноклассницы и одноклассники почему-то не захотели. Так как мест свободных больше не было, её посадили за дополнительную парту. В классе, несмотря на сильный мороз, не было только троих, в том числе Лены, соседки Митьки по парте. И Антонина Васильевна предложила Таньке сесть к нему. Ему было всё равно – это же временно, выздоровеет Лена, и Танька освободит её место.

Он занялся уроком.

Переселившаяся к нему Танька оказалась особой очень неусидчивой. Она ёрзала по парте, всё время о чём-то спрашивала его, бесцеремонно дергала за рукав. Причём именно в тот момент, когда Антонина Васильевна, повернувшись к классной доске, объясняла новый урок. Митька терпеливо отвечал, отодвигался... Но когда Танька больно щипнула его, не выдержал и сильно толкнул её локтем.

– Антонина Васильевна! – завопила Танька. – Смирнов дерётся! Вот как меня стукнул!

Антонина Васильевна не была постоянной учительницей их класса. Добрая, уже очень пожилая Дарья Антоновна заболела, подменить её учителем младших классов было некем. И директор школы уговорила позаниматься с четвёртым классом учительницу старших классов математичку Антонину Васильевну. В отличие от добродушной, понятливой и всегда во всём основательно разбирающейся Дарьи Антоновны, Антонина Васильевна была жёсткой, требовательной и скорой на расправу. Она не терпела ни малейшего нарушения дисциплины. И даже не пыталась выяснить, кто прав, кто виноват. Она остановила объяснение урока и сказала:

 – Смирнов! Выйди из класса.

– Но я, – начал было Митька...

– Я кому говорю? Немедленно выйди из класса!

Наказание "выгонянием" у других учителей было самой крайней мерой воздействия на нарушителей дисциплины. У Антонины Васильевны – первой и практически единственной. А так как выгнанный часто попадал под всевидящее око завуча или, ещё хуже - директора...

Но делать было нечего. Митька вышел в коридор. Это его очень удручало. Во-первых, он не чувствовал вины... Во-вторых, за всю свою школьную жизнь "выгонянию" подвёргся впервые. В-третьих, если сообщат маме...

И в четвёртых, просто пусто и грустно, и нечего делать, к чему деятельный Митька не привык.

Класс находился на втором этаже. Митька подошёл к лестничному пролёту, остановился у перил и стал смотреть вниз. Пол был далеко. "Интересно, сколько секунд будет лететь слюна отсюда до пола?" – подумал Митька. Чуть перегнувшись через перила, он приготовился, накопил побольше слюны и послал её заряд вниз. Не успел он дойти до половины расстояния, как на его пути вырисовалась обширная лысина завхоза школы Степана Семёновича. Весь заряд благополучно разместился на этой лысине.

Кто был больше ошеломлён этим происшествием, Митька или завхоз, сказать трудно. Митька был ошарашен настолько, что даже не подумал убежать. А завхоз настолько, что мгновенно глянув вверх, очень резво взбежал по лестнице. И ухватил Митьку за шиворот именно в тот момент, когда тот наконец сообразил, что нужно спасаться бегством. Завхоз, одной рукой вытирая носовым платком голову, другой потащил его в кабинет директора. Был он огромным, мощным, по сравнению  с довольно тщедушным Митькой, и тащил его так, что тот даже не успевал переступать ногами.

Не постучав, завхоз распахнул дверь директорской, втолкнул Митьку к директору Марии Михайловне и взревел:

– Вот! Плюнул! Сверху! Мне! На голову! На меня! На фронтовика! Это он на фронтовиков2 плюёт? На сержантов Красной армии плюёт? Это он на Красную армию плюёт? Это он...

 В директорской была ещё завуч Ольга Афанасьевна. Она отошла к двери, повернулась спиной, закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали.

Мария Михайловна бросилась успокаивать разъяренного завхоза, пытаясь удержать его от перечисления всё возвышающихся инстанций, которые подверглись оплеванию, и могли дойти до наказуемых в самой высокой степени...

Митька, которого завхоз продолжал держать за шиворот, в ужасе слушал, какие, антиармейские, антисоветские, анти..., анти... вещи он наделал.

Завхоза Степана Семёновича все в школе уважали, за глаза называли "дядя Стёпа", в честь михалковского дяди Стёпы. До войны он несколько лет работал в этой школе учителем физкультуры. Ходили добрые слухи о его фронтовых заслугах. Он сильно прихрамывал на раненую правую ногу... Довольно часто заменял заболевшего военрука, тоже фронтовика, вёл в младших классах военное дело – изучали винтовку, разбирали и собирали настоящий затвор у настоящей винтовки. У него даже тайное прозвище было: "стебель–гребень–рукоятка"3. На уроках он был строгим, требовательным, но всегда сдержанным и справедливым. И уж Митька-то, совсем не хулиганистый парень, всегда его очень уважал и ловил каждое его слово. Тем более горько было ему оказаться в той роли, в какую он попал, точнее, влип.

Он пытался пролепетать:

– Простите, Степан Семёнович, товарищ завхоз, я нечаянно... Я не хотел...

Но его слова не производили на взбешённого Степана Семёновича никакого впечатления. Мария Михайловна дрожащей рукой налила из графина воды в дребезжащий о графин стакан и уговаривала завхоза выпить и успокоиться. Наконец он выдохся, отпустил Митькин воротник и тяжело опустился на стул, который подставила ему подбежавшая завуч. Встряхнул большой носовой платок и как следует вытер им сначала голову, потом лицо.

Митька, заикаясь и чуть не всхлипывая, рассказал о всей истории. Как он начал проводить опыт по определению скорости падения слюны, и как неожиданно появился завхоз. Тот уже почти успокоился... Но вдруг он вспомнил:

– А фига? Фигу ты тоже нечаянно показывал? Тоже опыт делал?

– Какую фигу?

– Какую фигу? Да вот, он и сейчас её показывает...

Все посмотрели на левую руку Митьки. Действительно, ещё до сих пор его пальцы были сложены в кулачок почти наподобие кукиша...

– Я считал, – сказал Митька, – и загибал пальцы... Я недавно прочитал, что секунда это если сказать "двадцать один". Вот и говорил: "двадцать один" и зажимал один палец. Чтобы секунда была. Потом ещё "21" и второй палец... Мизинец загнул, безымянный загнул, а средний палец у меня болит, не хотел загибаться, и я его большим пальцем придерживал.

– Ну, Степан Семёнович! Какая же это фига! – воскликнула завуч.

Действительно, три пальца были согнуты, большой палец слегка придерживал их, и чуть выглядывал из–за полусогнутого указательного.

 – Вот смотрите, указательный не совсем согнут, а только полусогнут. А большой палец целых пятнадцать миллиметров до фигушки не дотягивает! Если бы он был уже за косточкой, за суставчиком, была бы фига, а так – только согнутые пальцы, – уговаривала завхоза завуч.

Пришла очередь директора отойти к двери, отвернуться, закрыть лицо руками и вздрагивать плечами...

Прозвенел звонок. Начиналась большая перемена.

В конце концов завхоза удалось уговорить успокоиться, а с Митькой пообещали разобраться без педсовета, которого требовал завхоз, а только путём вызова матери... Но Митька, пришедший в ещё больший ужас, прямо–таки взмолился: "Степан Семёнович! Простите меня пожалуйста! Я же не нарочно, я нечаянно! Простите меня... Только не вызывайте маму... Пожалуйста..." И на всякий случай добавил: "Я больше не буду". Все улыбнулись, включая самого "дядю Стёпу".

 

Зашла Антонина Васильевна и попыталась напуститься на Митьку. Но директор и завуч попросили её довольно суровыми голосами поговорить потом. Митьку отпустили, сказав ему, чтобы он никому ничего не рассказывал. Могли бы и не говорить... Как можно о таком рассказывать?

 

2.

После всего случившегося Митька вдруг почувствовал страшный голод.

Большая перемена была временем завтраков. Занятия в школе начинались рано, в 7–30, чтобы вторая смена не задерживалась надолго. Село было длинным, растянувшимся вдоль сибирского тракта, а школа стояла в стороне на взгорке и приходилась примерно на центр села. И некоторым ученикам со второй смены пришлось бы возвращаться домой очень поздно. Поэтому те, кто жил далеко от школы, обычно выходили на занятия "натощак". Приносили с собой маленький завтрак и на большой перемене классы были вроде столовых. Ближние школьники обычно успевали позавтракать утром дома или сбегать домой за время перемены. В школе была и столовая – комнатка, в которой "кормились" ученики, поставленные на питание – дети погибших фронтовиков из больших семей, и дети фронтовиков из многодетных семей. Многодетными в райисполкоме и райкоме приняли постановление считать семьи, где было пятеро и больше детей в возрасте меньше 12 лет. Таких в школе в каждой смене насчитывалось около тридцати. Митька к этой категории не подходил – детей в семье было четверо. Завтрак "питающихся" состоял из жидкой пшенной каши на воде с ложкой подсолнечного масла, 50 граммов хлеба и стакана чуть сладковатого жидкого чая. Ну, это для сведения.

В общем, почувствовав сильный голод после пережитого, Митька подумал, что до конца перемены ещё успеет съесть свой завтрак. И полез в парту за мешочком. Танька уже сидела на своем старом месте, не торопясь ела хлеб, запивая его водой из казённой кружки. Митька сунул руку в парту – мешочка с завтраком не было. Он вытащил сумку, заглянул в парту – пусто. Может, забыл дома? Один раз с ним такое случилось. На всякий случай подошёл к вешалке (здесь надо пояснить: общая раздевалка в школе не работала, в каждом классе у стены стояли вешалки). Проверил, не засунул ли он завтрак в карман пальтишка. Но там были только рукавицы. К тому же он твёрдо помнил, что на этот раз мешочек с хлебом и двумя небольшими картошинами точно принёс и вместе с четушкой молока поставил в парту. Он растерянно оглянулся. Все занимались своими делами, те, кто уже справились с завтраками, и те, кто возвращался из дому. Он повернулся к Сане, сидевшему сзади:

– У меня завтрак пропал. Ты никого не видел? Может, кто подшутить взял?

– Нет, не видел...

Прозвенел звонок, вошла Антонина Васильевна. Митька всё еще пытался найти свой мешочек – смотрел в соседнем отделении парты.

– Смирнов! Тебе мало того, что ты уже натворил, ты ещё угомониться не можешь! – накинулась она на Митьку.

Он растерянно молчал. Саня сказал:

– Антонина Васильевна, у него завтрак пропал.

– Как пропал? Может, дома забыл?

– Нет, он утром доставал мешочек и ставил в парту, я сам видел.

– И я видела, – сказала девочка с соседнего ряда, наискосок от Митьки.

– Может, кто подшутил? Верните немедленно! Безобразие!

– У него еду украли, а вы его ругаете...

– Как украли? Кто?

Воровство еды было чрезвычайным событием в школе. В прошлом году одного мальчика чуть не исключили из школы за воровство куска хлеба у соседа. Еда – священна! Тем более в школе.

Антонина Васильевна послала Саню за директором. Из класса никто не должен был выходить. Директор всплеснула руками:

– Опять Смирнов! Да что же это такое? Такой самостоятельный, дисциплинированный, умный мальчик, никаких за ним никогда нарушений не было, и вот на тебе! – и вошла в класс.

Все выложили свои мешочки, сумочки, проверили все парты. Митина еда не нашлась.

В дверь постучали. Вошла директор детского дома, который находился в старой школе рядом с новой. Новая, деревянная (как и старая) большая школа-десятилетка имела три входа-выхода: общий "парадный" на середине фасада (на зиму закрытый) и два пожарных в обоих торцах. По "работающему" левому торцевому выходу –"чёрному ходу"– общались школа и детдом.

Директор детдома Карина Павловна была женщина не только очень строгая. Детдом эвакуировали из Минска. Это всё же столица, не какое-то далёкое-предалёкое от цивилизации сибирское село. Поэтому она считала своим правом и долгом поучать всех и всякого, особенно учителей, по части воспитания детей. Она сказала Марии Михайловне, что та ей очень нужна, и увидела Таньку, которая зачем-то полезла под парту.

– А, девочка, это ты? Ты не замёрзла? Не смотрите вы за детьми. Как в такой мороз разрешать ребёнку раздетой выходить на улицу? Разве у вас в школе нельзя позавтракать в классе?

Мария Михайловна насторожилась:

– Где вы её на улице видели?

– Да на крылечке в дверях, когда к вам заходила, в библиотеку надо было. Стоит, шалёнка4 едва накинута, пьёт, бедняжка, молоко из бутылочки... Я еще сказала: замёрзнешь ведь, простынешь, что ж ты в классе не поела, она только головой мотнула...

 И тут в классе заговорили:

– То-то она бегом из класса бросилась, когда все пошли к учительскому столу за тетрадями!

– Она Митькин завтрак стибрила.

– А ты видел, видел? – закричала Танька.

– Ты же, как Митьку выгнали, сразу к нему в парту полезла.

– Я книгу доставала, задачник, у меня же нет.

– Она нарочно на Митьку наговорила, чтобы его выгнали.

– А ты видела, видела, чтобы я мешочек тащила?

– Как же увидишь, у неё платок был на руку накинут, бегом бежала, меня толкнула.

– Та-ак,– сказала Мария Михайловна, и послала ребят посмотреть, что делается у чёрного хода. Через несколько минут они принесли бутылочку-четушку, всю в снегу, достали из сугроба. Около крыльца нашли свёрнутую из газеты пробку. А мешочек был так затолкан в щель в бревне, что его еле увидели...

Ну, четушки все одинаковы. А вот пробка из газеты была Митькина – когда газету развернули, увидели – на верху бумажки написано чернильным карандашом "Смирнов". Новая почтальонка для себя написала. Мешочек уж точно Митькин, на нём было вышито "Смирнов".

– Как же ты так, Таня... У Мити семья большая, отец на фронте...

– Да, взяла, взяла, ну и что? У меня тоже отец на фронте. Я тоже молока хочу! У Митьки есть корова, а у нас нет!

– Заведите козу! – посоветовал кто-то.

– Ну да, будут они козу заводить! Танька лентяйка, она и на козу сена не накосит!

– Ну конечно, варежки на базаре легче воровать! – сказал мальчик из бывшего с Танькой класса.

При этих словах Танька вскочила на ноги, мигом выдернула из парты сумку, пролетела по классу к вешалке, схватила свою фуфайку-ватник с платком и вихрем вылетела из класса, едва не сбив с ног Марию Михайловну и Карину Павловну. Хлопнула дверь, застучали быстрые шаги убегающей по коридору Таньки. От неожиданности все молчали.

– Какие варежки? – спросила Мария Михайловна. – Я что-то такое слышала...

– Как же,– ответил тот же мальчик. – У нас в школе разбиралась милиция. Танька с сестрой в базарные дни на базаре подсматривали, кто в вязаных варежках ходит. Станет человек что-нибудь рассматривать, снимет варежки, в карман сунет или на воз положит. Они потихоньку одну варежку стянут, а тот человек думает, что потерял. Даже ещё по базару походит, поищет.

Две девочки в классе ойкнули и подскочили... Недавно они потеряли по варежке...

– Ну и что с одной варежкой делать? – удивилась Антонина Васильевна, которая с недоверием относилась ко всему происходящему.

– Как что? Не одну же они за базарный день наворуют. Распустят, мать перевяжет в носки, варежки и на базаре сидит продаёт. У самих ни овечки нет, а варежками и носками всю зиму торгует. Покупают, особенно приезжие из деревень. Без варежек же не поедешь в такие морозы. Тот же ещё и купит, у кого украли. Промысел у них такой.

– А их новый милиционер приметил и проследил, он на фронте разведчиком был.

– Ну и что милиция? – спросила Мария Михайловна.

– Сказали, что кража мелкая, на первый раз прощают. Но если ещё попадутся, худо будет.

– Понятно, – сказала директор. – С молоком-то она думала, что как-то выкрутится, пожалеем её. А уж тут всё ясно...

В школу Танька Кривобокова больше не пришла. Так как ей было полных 12 лет, её по закону могли принимать на работу. Школа и Отдел народного образования уже не обязаны были о ней беспокоиться. Через месяц её исключили из школы "за прогулы". Кто-то из девочек её потом видел – она похвасталась:

– Я теперь этой ерундой, учёбой, не занимаюсь. Работаю, пайка у меня рабочая, не детская.

Где работает, не сказала.

Но это было неправдой. Устроиться на работу двенадцатилетней девочке в переполненном народом селе было практически невозможно (население его за счёт различного приехавшего и привезённого люда увеличилось по сравнению с довоенным в четыре раза). И карточку хлебную сельсовет ей выдал уже не детскую (400 г хлеба в день), а иждивенческую (200 г).

Через неделю Степан Семёнович опять замещал военрука. На уроке военного дела мальчики разбирали и собирали затвор винтовки на скорость, и Митька разобрал и собрал его быстрее всех в классе.

______________________________________

  1. Сельсовет - сельский Совет народных депутатов - название местного органа власти и единица административно-территориального деления в СССР.

2  Фронтовик - так называли всех - и в настоящее время находящихся на фронте, и тех, кто на нём уже побывап,  вернулся с фронта.

3."Стебель-гребень-рукоятка" - затвор и его части винтовки образца 1890/30 года - винтовки Мосина.

  1. Шалёнка - уменьшительное от слова "шаль".

 

МИТЬКИНЫ ПОДСОЛНУШКИ

 

Митька был спокойным, никогда не ввязывался в различные заварушки и тому подобное не из трусости или малосилия, хотя мог быть выбит из этой колеи уравновешенного парня возгласом: "А слабО тебе?!"... Но тем не менее и с ним случались какие-нибудь неожиданные происшествия или приключения. Такова жизнь!

Как все мальчишки, Мишка мечтал – о чем бы, вы думаете? Не догадались ? О ноже!

У какого мальчишки нет ножа? Чтобы что-то срезать, обстругать, выстругать, выкопать, да мало ли на что он может пригодиться.  

Нож у Митьки был. Но маленький складешок об одном лезвии... И мечтал он не о финском ноже с выскакивающим лезвием, не об охотничьем и ещё каком-либо особом, а о том складном ноже с несколькими лезвиями, шилом и маленькой отвёрточкой, который лежал у них в магазине, под стеклом на витрине. С тёмно–вишнёвого цвета поблескивающей ручкой, украшенной металлическим завитушками. Не много, вероятно, было любителей такого ножа, или обладателей внушительной суммы денег на его покупку. Ждал он покупателя уже давно. И Митька чуть не каждый день по пути из школы заходил в магазинчик, убеждался, что его всё ещё не купили, рассматривал через стекло витрины. Однажды он даже попросил его показать. Продавщица, молодая женщина, усмехнулась, но достала нож и дала подержать. Приятная увесистость легла Мишке в ладонь. Из "брюшка " ножа выглядывали спинки нескольких лезвий, продавщица показала их все. И даже блестящее тонкое шило и маленькую отвёрточку.

Особенную ценность для Митьки представляла именно эта блестящая маленькая деталька ножа. Он давно уже мечтал потихоньку разобрать и собрать отцовы карманные часы, которые лежали в коробочке в ящике комода. Часы у отца встали перед самой войной. И он, хоть и был мастер на все руки, не рискнул влезать в незнакомое нутро, а отнести мастеру не успел. После получения повестки не до того было.

На селе был один-единственный мастер-часовщик, Савёл Савёлович Савёлов. Называли его все Савёлычем, Митька звал "дядя Савёлыч". Своим именем и фамилией тот был обязан далёкому-далёкому предку-переселенцу с Волги, из Подмосковья. Этот предок завещал всему потомству на все века сохранять и передавать имя первенцу в семье, чтобы когда-нибудь тот вернулся на свою прародину, которую его пращур "не по своей воле" покинул. Чья это была воля и за какие такие грехи или заслуги оказался волжанин в приенисейщине, история умалчивает. Савёлыч побывал в том краю – посёлке Савёлове, перед самой войной, и даже действительно подумывал туда перебраться. Но своя малая родина у него всё же Сибирь, она его держала. А тут и вовсе война, да ещё близко к тем краям подходила... Было ему за шестьдесят, работал он в Доме быта, в маленькой каморочке.

Митька подолгу сидел около него в дни каникул. Внимательно вглядывался в его работу, иногда поднимая с пола какую-нибудь выскользнувшую деталь. Работы у Савёлыча было немного – ну кто в далёком сибирском селе мог иметь карманные или наручные часы? Так, отдельные личности, что называется, наперечёт. Много их было у ссыльных, но в основном это малюсенькие женские. К ним у часовщика частенько и запасных деталей-то не было. Исправлял он в основном знаменитые деревенские ходики – часы с гирями и даже с кукушкой.  Тем не менее почти всегда был занят.

Он охотно показывал и рассказывал Митьке название деталек, объяснял их работу. И даже разрешал или поручал привинчивать готовый отремонтированный механизм к корпусу ходиков. Мир часов всё больше захватывал Митьку. В углу каморки скопилась груда старых неисправных "гиревиков" и будильников, отданных часовщику за собственной ненадобностью, ну, а тому, может, пригодится. Савёлыч поручил Митьке разобрать их на детали и рассортировать по коробочкам. Потом сам просматривал их, и совершенно изношенные детали выбрасывал, а могущие ещё работать ставил при ремонте...

Митька стал уже потихоньку разбираться в часовом механизме, и вожделенно ждал того момента, когда всё-таки решится добраться до отцовских часов. И желание заглянуть внутрь их сильно переплеталось с желанием обладать этим замечательным "Ножом путешественника", как было написано на этикетке.

 Но где взять деньги? Баснословные по Митькиным меркам. Где их взять? У прихода денег в дом три источника: основной - зарплата матери; полученные – пособие от государства как семье фронтовика; выручка – за проданную вещь или какую-либо огородину. Необходимые более или менее крупные покупки осуществлялись в основном в порядке товарообмена – продуктами – молоком, яйцами, овощами. Так были приобретены Митьке коньки, корове сено, пальтишки малышам, оплачивалась какая-нибудь работа (пилка дров, привоз сена и др.). Просить деньги у матери было просто немыслимо – нож стоил почти половину её зарплаты. А если учесть к тому же какие-то вычеты, в которых Митька не разбирался, так и вовсе чуть ли не столько же. Всех приходящих денег едва хватало на домашние расходы, а частенько и не хватало – даже выкупить по карточкам хлеб в магазине. Иногда на три-четыре дня, иногда и больше. Летом недостающие финансы добывались продажей на толчке около трибуны на площади Ниной или Митькой огородины, иногда нескольких варёных яиц, и даже двух-трёх четушек молока – свежего (в ведёрке ледяной воды из колодца) или кипячёного.

 Заработать? Но как и где может заработать десятилетний пацанёнок? Продать что-нибудь из огородины? Продажа овощей была строго ограничена – они же в основном выращивались для собственного пропитания большой семьи. Солились огурцы, капуста; морковка почти полностью сушилась для потребления в виде чая. Лук и чеснок висели в связках на всю зиму...

Перебирая в уме всё, растущее в огороде, Митька вдруг вспомнил: подсолнухи! Они как-то подспорьем не считались, и ещё ни разу они с Ниной ими не торговали. Митька в прошлом году на "толчке" видел парня, продававшего головки подсолнуха. Мальчишка был знакомый.

На другой день в школе Митька нашёл его и спросил, почём он их продавал и хорошо ли они "шли". Стоимость ножа он поделил на цену головки – получалось, что надо было вырастить их целую плантацию. Он приуныл, но вспомнил, что головки (корзинки) у парнишкиных подсолнухов были так себе. А если он вырастит большие, хорошие подсолнухи?

Он прочитал в библиотеке в книге по овощеводству, как выращивать подсолнухи, что они любят. И принялся за дело: прежде всего спросил у матери, где лежат семенные семечки, выбрав из всего мешочка самые крупные. Отобранный стаканчик семян ждал Митькину заботу. Мать спросила, с чего бы это он занялся подсолнухами.

– Мам, ну я же не прошу у тебя денег на рыболовные крючки, на пёрышки к ручке, на карандаши и краски...

Мать, зная эти увлечения сына, но сказала:

– Только смотри не забывай, что огород весь ухода требует, не только твои подсолнушки.

– Мам, ну что ты говоришь! Конечно, не забуду. Мы с Ниной договорились – внутренний огород и подсолнухи я поливаю, а капусту и брюкву в нижнем огороде – она. А пропалываем и картошку огребаем вместе.

Начиная с весны, с первых зелёных стрелок в огороде, сельское население прибавляло к своему рациону эту зелень. Многие извлекали из неё денежный прибыток, на то и выращивали. На площади села на ступеньках трибуны в будние дни бывал небольшой базарчик – "толчок". Сколько-нибудь человек, чаще всего дети 9-ти – 12-ти лет и старушки, продавали кто что сумел вырастить в огороде или добыть в лесу: пучок зелёного лука – с начала весны батуна, потом пера лука–репки, пучочки редиски, щавеля, черемши, и другого съедобного "добра" по сезону. Обычно всё раскупалось – место было "бойкое" – недалеко "Чайная", около которой останавливались перекусить шофёры с тракта, а также люди, приехавшие или пришедшие по делам в различные учреждения, которые размещались на площади.

Жили Смирновы в "казённом"1 доме, куда их поселил по приезду сельсовет переведённого из другого района2 отца. Дом был вероятно, бывший постоялый3, с обширным двором. Большую часть двора отец обнёс частоколом4, выделив "внутренний" огород для посева и посадки огурцов, моркови, репки, лука, чеснока, редиски, помидоров, гороха и даже бобов. За дворовыми строениями: баней, навесом, амбаром и стайкой5 с сеновалом был второй, "задний" огород. На этом большом огороде находились рассадники6 для капустной рассады, высаживались картошка, и в нижней части, поближе к речке, капуста и брюква.

 Митька, выполняя все, выписанные на листок бумаги, "Советы огородника" по подготовке земли и прочему уходу за подсолнечником, высадил свои семена во внутреннем огороде вдоль забора, чтобы не отнимать её у прочей общеполезной огородины.

В верхней части заднего огорода, сразу за строениями он посадил самые отборные семянки по всем правилам агрономической науки – на нужную глубину, на нужном расстоянии, а главное – на нужном для них месте. Оно было что надо: между рассадниками и стенами строений. Солнце было там и грело их с самого восхода и почти до вечера, а потом нагревшиеся за день деревянные стены отдавали тепло подраставшим подсолнухам. Земля питала круглосуточно, да ещё после обильной Митькиной поливки. Он – неслыханное дело – поливал свои подсолнушки, правда, не таща вёдра с водой из речки через весь длинный огород, а доставая её из колодца с улицы.

Этот колодец отец выкопал сам для общего пользования. Местные почему–то делали колодцы на своих участках, причём были они далеко не у всех. И надо было договариваться ходить в чужой двор за водой, да не каждый хозяин ещё и соглашался чужих людей пускать. Отцу, когда они приехали сюда, и почти год так-то походили в чужой двор на соседней улице, это не понравилось. Вот он и соорудил "свой" да не во дворе, а на улице, за забором двора – берите, люди, кому нужна вода! Благо, что она – хорошая, питьевая – была не глубоко, и для набора её достаточно было журавля. От колодца к своему огороду отец прорыл маленькую канавку с ямкой в конце, обложил её обломками кирпича и камешками и облицевал глиной. Поэтому вся расплёскиваемая заборщиками вода не образовывала лужи и грязь у колодца, а стекала во двор и была естественным водопоем для домашней птицы и собачки Дружка.

Митька честно выполнял "взятые на себя обязательства" – кроме своих подсолнухов поливал и остальные грядки. Работа довольно нудная, особенно черпание воды из колодца. Лето было жаркое, поливали из этого колодца свои огороды все соседи, и к середине дня, бывало, всю воду вычерпывали. Митька поставил во дворе две кадушки из–под капусты и огурцов, не ленясь, утром вставал почти с восходом солнца, ещё до выгона стада на пастьбу, набирал в них воду, затем ложился на пару часов досыпать на сеновале. И потом спокойно поливал уже чуть прогревшейся в кадушках водой свои посадки и весь внутренний огород. Капусту и брюкву в конце заднего огорода поливала Нина, таская воду на коромысле с речки. Прополкой и прореживанием занимались не только они с Ниной, но и мать в свободное от смен время.

Митька обнаружил в себе какое-то особое "любовное" отношение ко всем этим зелёным "существам", с удовольствием пьющим водичку, энергично подраставшим, радуя Митькины глаза своим упорством, пробиваясь, прорываясь из земли, вытягиваясь и выбрасывая весёлую зелень навстречу солнцу. И труд по уходу за ними – и прополка, и рыхление и прочие агрономические деяния на огороде его не особенно тяготили, хоть, конечно, и ему хотелось побыть с друзьями, сходить в лес, посидеть с удочкой. И он урывал для этого часы и минутки...

Особенно в радость ему были его подсолнушки. Они быстро поднялись, развернули свой большие лопушистые листья, а когда зацвели, немолчный гул любителей солнечного нектара особенно радовал Митьку. Он поставил в обоих огородах по чучелу, которые делали вид, что отпугивают воробьишек своими лоскутками. Этот вороватый народец досаждал Митьке, и ему пришлось даже устроить трещотку, работавшую от ветра. Правда, хитрые воробьишки не очень её боялись.

Особенным вниманием он "окружил" подсолнухи на заднем дворе, возлагая на них главную надежду. Он даже потихоньку поглаживал шершавые стволики, как поглаживают собак. Они и казались ему живыми. Цвели подсолнухи дружно, золотой каймой окружая внутренний огород и золотой же издалека видной полоской украшая верх заднего огорода. Эти были особенно хороши – прежние жители дома вываливали весь навоз (по местному "назём") от скота сразу за сараи и баню, это "назмище" постепенно превращалось в "жирный" плодородный чернозём, который приходился подсолнухам очень по вкусу.

Семечки наливались. Во внутреннем огороде головки выросли хорошими, и уже созревали, на заднем дворе корзинки были ещё лучше, но подзадерживались с созреванием. Дохаживал свои последние деньки плодоносный август.

Митьке даже было жалко срезать подсолнухи, но такая уж была у них доля–судьба! Время шло, воробьишки стали настойчивее, головки наклонились к земле – верный признак созревания. Природой, вероятно, он был дан для того, чтобы семянки беспрепятственно падали на мать–землю. И настал для Митьки момент сбора урожая.

Два дня назад Митька срезал "на пробу" десяток головок во внутреннем огороде, головки были средних размеров, вероятно из–за более плотной и небогатой земли. Тем не менее Митька очень выгодно продал их у трибуны: заехала отдыхать на завтрак машина новобранцев с севера, забрали все "чохом", не успел он их разложить, и по хорошей цене. Шестая часть ножа уже оттягивала Митьке карман. Ну, это, конечно, удача, такое не каждый день выпадает.

Настал день и для главной посадки. Утром Митька вырвал три последних в этом сезоне пучка редиски, подросшей на постоянно подсеваемой грядке, выбрал несколько хороших средних по величине, но самых подходящих для сгрызания на ходу морковок – проредил, высвобождая питающую площадь для более мелкой – ещё успеет подрасти, снял с грядки пять огурчиков. Хотел взять два поспевающих помидорчика, но оставил – были первыми. Помыл овощи около колодца, уложил в корзинку, приготовил тележку, взял мешок и большой нож и отправился на задний огород, чтобы срезать подсолнухи. Открыл под навесом калитку, выглянул... и остолбенел...

 Золотых головок подсолнуха не было! Все до одной, а их было 20 штук – срезаны! Одни будылья бодро хлопают на ветерке громадными листьями...

Митька будто упал в глубокую яму или его кто–то стукнул по голове до обморочного состояния. Долго стоял он закрыв лицо руками и просто горько плакал, ведь он был всего десятилетний мальчуган, у которого нагло, бесстыдно вырвали его мечту, его труд, его ожидания... Было желание забраться на сеновал и выплакаться вусмерть... как на кладбище.

Но нужны были деньги на керосин для лампы и на завтрашний выкуп хлеба.

Немного придя в себя, он стал думать, кто бы это мог сделать. Двадцать больших, диаметром почти в тридцать сантиметров, подсолнухов в руках не унесёшь... А может, воров было несколько? Вчера вечером по улице проходила ватага взрослых парней с дальнего конца улицы. Вышли они все из заулка, возвращались с какой–то гульбы, шли с головками подсолнуха. А ему и невдомёк, что это его подсолнухи они грызут и весело выплёвывают шелуху на землю......

Но надо было ехать на толчок – все ресурсы кончились, пособие ещё не принесли, материн аванс съеден, расчёт через неделю... Загнав тележку обратно под навес, и привязав корзинку к багажнику старого отцовского велосипеда, Митька отправился на площадь, к трибуне.

Каково же было его состояние, когда на её ступеньках он увидел "дезертирова сына" Ваську Косого, который сидел рядом с мешком подсолнухов, и у него уже какой–то парень рассчитывался за головку... Митька сел на ступеньку.. Покупатель похвалил Ваську за такой хороший подсолнух – явно, что сам вырастил. Васька важно сказал: "Да, лично сам всё лето выращивал!" Подсолнух действительно был большой, хороший, не хуже митькиных... Подозрений у Митьки не возникло – Васька жил очень далеко от них, в замостье. А подсолнух он и есть подсолнух, какие у него особые приметы...

Парень, купивший у Васьки подсолнух, тут же купил у Митьки пару огурчиков, пучок редиски, и пучок морковки. Митька сам оборвал у них листья и ботву и сложил в корзинку – мать варила из них с добавлением щавеля щи. А не обрывались они дома для доказательства свежести овощей. Чтобы освободить руки для укладывания в карманы покупок, парень попросил Митьку подержать головку подсолнуха. Митька взял её, как–то неосознанно перевернул и... УВИДЕЛ СВОЮ МЕТКУ!

То ли от нечего делать, то ли по какому-то наитию он на ещё незрелых корзинках на обороте маленьким своим складешком вырезал собственные фамилию и имя – по букве на головке: С М И Р Н О В   Д М И Т Р И Й. На отчество подсолнухов не хватало, и он добавил М И Т Ь К А. Буква М, особенно хорошо получавшаяся, на находящейся сейчас в его руке головке хоть и заросла, но была чётко видна. Митька оторопел... Кто–то окликнул парня, тот выхватил подсолнух из рук Митьки и побежал к стоявшей неподалёку грузовой машине.

Митька наконец пришёл в себя. Так вот кто вчера срезал подсолнухи! И именно за этим сеновалом, на котором Митька спал... Он даже слышал, как отчаянно лаял Дружок, а потом завизжал – вероятно, Васька пнул его ногой... А уставший за день копки картошки на колхозном поле Митька поленился встать и проверить – сквозь сон ему подумалось, что Дружок сражается с какой-нибудь местной собачонкой. Пёсик был драчливый...

Он взял головку из разложенных Васькой, перевернул. На ней чётко вырисовывалось квадратное О...

– Ты чего это подсолнухи перебираешь? Купить хочешь? Они все как на подбор ...– сказал Васька, нагло глядя на Митьку.

Митька поднёс ему к лицу подсолнух:

– Это что тут такое?

На головке был заметен крючок буквы С.

– Что–что... Царапина. Семенам же не вредит...

– А это тоже царапина? – спросил Митька, хватая и поднося к носу Васьки другую головку, предварительно взглянув в сторону милиции, которая размещалась здесь же на площади. С крыльца её спускался милиционер.

– Царапина, конечно... Вот привязался...

И он потянул головку к себе

– Нет, Васенька, это буква Т, из моего имени. Они, Васенька, у меня все помечены...

Васька сначала побелел, потом покраснел и вскочил, сжимая кулаки. Но увидев приближающегося милиционера, видимо, передумал. Он оттолкнул Митьку, наклонился к мешку, ухватил его за нижние углы, вытряхнул подсолнухи и быстрым шагом, почти бегом двинулся не в сторону своего дома, а в другую улицу.     

– Что случилось....? Мешок отобрал?

– Да нет, его это мешок. Я ...давно его у него взял, да никак отнести не мог, вот он и... .

– Понятно, – сказал милиционер. – Взятое надо сразу отдавать, а то вот так – забудут, а потом говорят, что это их мешок...

Милиционер стал покупать у Митьки подсолнух – они с дневальным приметили их из окна. Митька, немного опешивший от вернувшегося богатства, великодушно сказал: "Да возьмите так!"

– Взяток не берём!– улыбнулся милиционер. – Дуже гарны соняшники... Сам выращивал, знаю, сколько труда надо на такой–то.

Митька собрал рассыпанные головки. Их оказалось десять штук. "Неужели успел девять головок продать? Навряд ли... Да ведь он не домой, в сторону базара пошёл... Там магазинчик есть, народ ходит... И наверное, Васькин брат Колька сидит, торгует моими подсолнухами... Сейчас они бросят подсолнухи и драпанут... Нет, навряд ли... Распродадут... Один, поди, из–за угла сейчас выглядывает, не иду ли я к ним с милиционером, а другой торгует..."

Но, как говорится, поезд ушёл. Сам прошляпил. Если бы Митька сразу сообразил, что тут не все двадцать, а гораздо меньше, если бы подумал насчёт базара, он бы мог с милиционером прихватить Ваську... Теперь же он сидел посреди своих подсолнухов и даже крикнуть вслед милиционеру было бесполезно – тот уже входил в дверь милиции. Продавцов больше не было, подходили только покупатели. Оставить на них подсолнухи и бежать в милицию? Ещё и этих лишишься...

Довольно быстро продав подсолнухи и остальные овощи (подешевле чем двое подошедших торгующих), он проехал на велосипеде на базарную площадь. Так и есть. Около магазинчика подсолнечная труха... много.... Митька всегда за собой свой мусор убирал. Спросил у девочки, которая сидела на крылечке и догрызала кусок головки:

–Ты, что ли, подсолнухи продавала?

–Нет, тут Васька Косой с Колькой торговали. Хорошие подсолнухи, крупные, и не дорого. Кто–то сказал, что у трибуны дороже продают, – словоохотливо ответила она, выковыривая последние семечки из своего куска головки.

Выручка значительно отличалась от предполагавшейся. Митька не сумел нагнать разницу на продаже подсолнухов с внутреннего огорода уже по окончании колхозной работы. Причем ему пришлось просидеть почти целый день, продавая их по чуть завышенной цене. До стоимости ножа не хватало ещё много.

До школы оставались считанные дни. Ничего придумать Митька больше не мог.

Он долго стоял над витриной, рассматривая заветный нож и раздумывая, каким бы способом раздобыть недостающие деньги. Выход был только один – попросить у матери. На рынке они уже давно ничего не продавали – осень, огороды убраны, только капуста ещё стоит. Лето было жарким, и несмотря на почти ежедневную поливку, она не удалась. И хоть до уборки могла посидеть ещё месяц, но и осенние затяжные дожди не спешили на поля и огороды. А вот прохлада осенняя – пожалуйста... Для уборки картофеля это было хорошо. Но капуста... Что, если попробовать продать несколько кочанчиков? Но капуста – это не редиска, это еда, запас... Митька помнил, как выговаривала ему мать за незаконно изъятые из подпола картофелины для дядьки Петра за заточку Лёнчиковых коньков.

Продавщица подошла к витрине. Она знала, что Митька собирает деньги на нож. Он уже просил её не продавать его, если вдруг какой-нибудь покупатель объявится. Она тогда усмехнулась, и сказала, что делать это она не может. Но если кто начнёт присматриваться, сообщит об этом Митьке – передаст записку через продавщицу другого магазина, та живёт через дом от Митьки. Ей действительно было смешно – интересующихся кроме Митьки пока не образовалось.

– Ну что, Митя? Много ещё осталось?

Митька ответил.

Она немножко постояла и вдруг спросила:

– У тебя ведь братишка с сестрёнкой есть?

– Да.

– Они тебе очень досаждают?

– Почему же? Они ведь маленькие, но не капризные.

– А с капризными ты бы не справился?

 –Не знаю, не пробовал.

– Ну, дети же, досаждают, поди? Поди шлёпаешь их, наказываешь?

Митька удивлённо смотрел на неё

– Как же их шлёпать, наказывать? Им же всего по четыре года.

– Ну, шалят же они, лезут куда не надо.

– Ну, бывает. Но бить–то их зачем?

– Я вот почему так, Митя, с тобой говорю. Уехать мне надо на два дня, на воскресенье, у меня один день отгул есть, на ревизии в понедельник отработала. А этот понедельник у меня выходной. В деревню надо, мама сильно болеет. А у меня малыш, три года. Дома свекровь, но она глуховата и видит плохо. Малыш болезненный, брать его с собой боюсь – на попутке, да ещё вдруг дождь пойдёт – боюсь везти, и оставить боюсь. Нет у меня таких знакомых на эти два дня, которым бы я доверила и малыша, и дом свой. Да и по дому немного, но что–то надо сделать. Корову соседка может подоить, ну, попоить её надо, корму сбросить. А тебя я давно с твоими близняшками приметила, ласковый ты с ними. Не согласишься? Я тогда тебе нож за твои деньги продам, свои доложу, как зарплата тебе будет...

Митька стоял слегка огорошенный. Всё, что она сказала, ему было под силу. Но ребёнок...

– Там же ещё бабушка будет. Она ходит, всё делает, и сварит, и всё. Но из–за глухоты её боюсь...

 – Знаете, я всё же с мамой посоветуюсь.

 

Очень не хотелось, но пришлось рассказать матери и о мечте о ноже, и о происшествии с подсолнухами – в своё время Митька об это умолчал. И то, что у сына появились такие деньги, она не подозревала. Можно было бы отказаться и от присмотра, и не из–за ножа этого несчастного, но продавщица так говорила...

Но мать есть мать. Она нашла простой выход:

– Забери этого малыша к нам, в воскресенье все дома будем, с самым болезненным и капризным малышом справимся, а в понедельник, говоришь, он ясельный? В ясельки отнесём – до вечера. Пусть едет твоя продавщица к матери. Домашние дела сделаешь. А нож... Что ж, нож ты заработал. Вот не ожидала, что сынок у меня такой предприимчивый...

 

Оказалось, что у ножа тоже есть своя коробочка, и он поселился рядом с часами, которые в скором времени ему предстояло вскрывать.

__________________________________

1."Казённый" - принадлежащий не частному лицу, а "казне" - государственному учреждению.

  1. Переведённого из другого района - существовала практика перевода специалистов сельского хозяйства после нескольких (чаще - 2-х - 3-х лет) работы в одном месте в другое часто с повышением в должности.
  2. Постоялый дом, двор - недорогая частная гостиница, помещение для ночлега проезжающих с дворомдля размещения лошадей и экипажей.
  3. Частокол - вид деревянного забора, достаточно плотного, чтобы за него не могли проникнуть не только крупные, но  и мелкие животные - куры, поросята и т.п.
  4. Стайка - хлев, сеновал - "второй этаж", который заполняется сеном.

 

  1. Рассадники - огороженные и закрываемые остеклёнными рамами грядки для выращивания с ранней весны молодых растений - рассады - с длительным вегетационным периодом для последующего высаживания в основной огород, поле (обычно капуста, брюква).

 

 

 " ПАВЕЛЪ БУРЕ"

 

Убрали и засолили капусту. Митька до отвала наелся свежими нежными кочерыжками. Капусту солили с морковкой, а маленький бочоночек даже со свёклой – квашеная капуста приобретает приятный розовый цвет. Стадо уже давно не паслось. Корова Манька, её сынок бычок Симка, от слова "симментальский"1 – той же породы, что и его мать, и овечка Бяшка доедали последние капустные и брюквенные листья и маленький возок сена, который матери удалось прикупить на сбережённые для этой цели деньги. Сено бешено подскочило в цене – жаркое лето выжгло покосы, не сено, а горстка жухлых жёстких будылок... Бычок Симка был резервом – как только он родился и осмотр показал, что у него все стати породистого телка, председатель колхоза, хозяина "симментала", папаши Симки, заключил с Митькиной матерью договор: она должна была вырастить его до годовалого возраста, и колхоз купит бычка, как племенного2, заплатив зерном.

Сейчас мать была в полной растерянности и отчаянии – кто же знал, что такое будет лето? А год ему исполнится в марте. Чем кормить? Попробовала поговорить с председателем колхоза – тот развёл рукам – для колхозного скота даже соломы было мало.

Что делать? И продать уже нечего, разве что саму корову... Книги? В военные годы они были в цене. Она составила список книг своей домашней библиотеки, пошла с ним в магазин, но оказалось, что магазин может принять книги только по номиналу (государственной стоимости), то есть за сущие гроши. Поговорив со знакомыми, она решила написать объявление, чтобы попытаться продать книги по рыночной цене. По прикиду получалось, что возможной выручки хватит на небольшой воз, и то не сена, а соломы... Но хоть что-то...

И тут пришло письмо от отца. Мать ни о чём ему не написала, но, видимо, что–то вырвалось в приписках, которые сделали Нина с Митькой, а мать не проконтролировала – посылали они сами. Отец писал дипломатично: "Я слышал, что в ваших местах было очень жаркое лето, без дождей. Если будет трудно с кормами, продай мои часы. Но не продешеви: помни, за такие часы можно выручить большой, хороший воз сена. Посоветуйся с часовщиком, он подскажет, кто в селе может купить их."

Мать подивилась этому письму, но совета послушалась. В ближайшее воскресенье, свой выходной день, они с Митькой и часами отправились к часовщику. "Дом быта" в воскресенье работал, выходной у него, как во всех подобных заведениях, был в понедельник.

Часовщик Савёлыч сидел в своей каморке над чьими-то часами, попросил подождать пять минут. Аккуратно сложив все внутренности ремонтируемых ходиков и отодвинув их, он повернулся к матери:

– Пожалуйста, что у вас?

– Да хотим продать часы. Муж на фронте, посоветовал к вам обратиться, – и подала коробочку. – Вот.

Часовщик открыл её, переменился в лице и присвистнул:

– "Павел Буре"! Ничего себе! Откуда они у вашего мужа?

– Да с финской3 привёз, сказал, что подарили, а кто и за что, не говорил.

– С финской?.. – Савёлыч задумался. – А вы, случайно, не Смирнова?

 Мать усмехнулась:

– Смирнова, но не случайно, а по состоянию в законном браке.

Савёлыч улыбнулся:

– Извините, привычка. Так ваш муж Смирнов Анатолий Николаевич?

– Никонович.

– Верно, верно. Я когда в первый раз услышал, ещё подумал – поповское отчество. Поп у нас в деревне Никон был. Так я вам немножко скажу, кто ему подарил и за что. Но... тут он как-то растерянно посмотрел на Митьку:

 – Проговорился... Ну, ты, Митёк, молчок! Так вот в чём дело. Спас ваш папаша на финском фронте какого-то важного начальника, тот в засаду попал, а ваш муж и отец (глянул он на Митьку) отбил его у финнов и притащил раненого, полуживого, без сознания, к своим. Ну, сдал, как говорится, и всё. А потом нашёл его их комиссар, увёл в сторонку и вручил ему эти часы. Большая, высокая награда, говорит, тебе за твой подвиг полагается, да нельзя нигде об этом ни писать, ни говорить. Так тот раненый, когда в себя пришёл и всё узнал, долго возмущался, а потом сказал: "Пусть хоть от меня награда будет". И передал их, свои именные, не то на Хасане4, не то на Халхин-Голе5, а может, в Испании6, заслуженные. Ну, а я от сына знаю, он с ним, Анатолием Смирновым, вместе служил. Теперь-то тоже на фронте, давно писем нет...

– А кто такой Павел Буре? Этот генерал? – спросил Митька.

Савёлыч усмехнулся и взъерошил Митьке волосы:

– Выше бери! Нет, это не генерал. Это мастер часовой знаменитый, ещё в начале прошлого века был. А потом фирма такая с его именем стала, великолепные часы, у них даже у каждых свой номер выпуска был. Сейчас, правда, есть ли она, нет ли её, не знаю. А часы есть. Редко они к мастерам–то в ремонт попадали. Мне так за всю мою часовщиковскую жизнь всего два раза, ваши третьи. Не думаю, что серьёзное что-нибудь, может, упали где вместе с хозяином.

Он постелил перед собой белый лист бумаги, протёр какой–то жидкостью отвёрточку, свои пальцы.

Глянул на Митьку:

– Ты золото-то хоть когда в живом виде видел?

– Нет.

– Так вот смотри. Это золотые карманные часы фирмы "Павел Буре".

Он нажал на кнопочку сбоку от кольца. Крышка открылась. Митька сначала растерялся от вида циферблата. "Его" было два. Это на внутренней стороне полированной золотой крышки, как в зеркале, отразились циферблаты. Но их действительно было два кроме отражения. На большом, белом, по всей окружности часов, под выпуклым стеклом, крупно чёрным написано 12 римских цифр. Над ними по всему кругу маленькими "русскими" цифрами от цифры 60, у которой ...0 можно принять за нолик, и от него “шагом” через 10 минут обозначены все минуты. К цифрам устремились две большие синеватые ажурные стрелки. Внизу, внутри этого большого циферблата, был ещё круглый маленький – секундный циферблат, на котором мелкими буквами написаны "русские" цифры также от верхней 60 и далее по кругу – 5, 10... до 60. В центре – маленькая секундная стрелочка. Все три стрелки застыли в ожидании работы, без которой скучали два с лишним года. Посредине циферблата письменными буквами было написано: "Павелъ Буре".

– Ну, посмотрел? – Савёлыч закрыл крышку и перевернул часы. На оборотной стороне был выгравирован какой-то рисунок. Сзади крышек оказалось две. На первой было что-то написано, но часовщик не стал читать – ему, наверное, не терпелось посмотреть, что же случилось с часами. Наконец открылась и эта, таинственная третья крышка...

 

– Ну так и есть. Их очень хорошо встряхнули, похоже, твой папаша где–то с коня упал... Ну, полагаю, он вам об этом не рассказывал, – улыбнулся он матери. Она улыбнулась в ответ.

– Вот сейчас мы чуть волосочка7 коснёмся, и всё будет в порядке... Ну, посмотри, будущий мастер! Посмотри на механизм Павла Буре, тебе-то уж, наверное, и вовсе не придётся с ним дело иметь.

 Лёгонькое движение часовщика – и механизм пошёл! Всё заработало! Савёлыч завёл часы, установил по своим время, закрыл крышки, протёр часы сверху белой тряпочкой.

Митька сидел в ужасе. И как это он собирался лезть своим неграмотным носом в этот священный механизм? Как хорошо, что у него духу не хватило... Напортил бы, такие часы мог изувечить...

– Так что же вы хотите, милая мадам Смирнова, с ними делать?

 Мать не удержалась, фыркнула:

– "Мадам"!

– А как же мне называть даму, которая приносит такие часы? – усмехнулся часовщик. – Не этому же молодому человеку вы хотите их подарить, чтобы он на уроки не опаздывал?

– Нет, конечно. Продать мне их надо, сено купить. Муж написал, что они хороший воз сена стОят.

– СтОят-то они стОят, даже больше. Но кто же может их купить?

Савёлыч немножко подумал:

–Не, этот сквалыга воз ни за что не даст. Да ему и никакой Павел Буре не нужен – ему бы только золото с корпуса...

 Мать молчала. Савёлыч думал...

– Есть вариантик. Забирайте-ка их пока, свяжусь я тут с одним человечком... Да не в сумке вы их несите, вон во внутренний карман пальто коробочку положите. И нигде никому смотри, не проговорись! – погрозил он пальцем Митьке.

Мать не выдержала, спросила:

– А что, эти часы уж очень редкие?

– Не совсем так. Просто у них механизм очень надёжный. Долговечный. Я даже испугался чуток, вдруг там что-то серьёзное, а у меня и деталей-то нет... Пока Митя циферблат рассматривал, я в уме всех городских часовщиков перебрал, кто, в случае чего, сможет отремонтировать. Но, слава Богу, обошлось! “Павел Буре” у многих знаменитых людей есть. Он наклонился и проговорил шёпотом: “Я слыхал, что и у товарища Сталина часы “Павел Буре”8.

 

"Человечек", с которым собирался связаться Савёлыч, был почти двухметрового роста с широкими плечами и ручищами, в которых обыкновенная охотничья двустволка казалась детской игрушкой. Это был один из местных лесников, "хозяин" дальнего лесхоза, граничащего с соседней областью и слывущего самой отчаянной глухоманью не только в районе, но и во всей области. Призыву в армию он не подлежал по возрасту, ему было много за шестьдесят. Жил он в их селе, но примерно десятую часть всего годового времени. Остальное отдавал лесу и его жителям – четвероногим и четверолапым, крылатым и пушистым. Все называли его "Дормидонт" – то ли фамилия у него такая была, то ли имя, а может, некоторая как бы дремучесть исходила от слова – никто толком на знал. Общаться-то с ним редко кому надобилось.

Почему он мог заинтересоваться часами "Павел Буре"? Из–за необходимости в точном времени или просто в желании обладать особенным предметом, Митька не узнал. Потому что Савёлыч встречался с ним без Митьки. Ради "торга" он сказал леснику Дормидонту, что за часы надо два хороших воза сена. Узнав, о чем идёт речь и прослушав рассказ часовщика об этих особенных часах, тот просто сказал:

– Двух возов сена у меня нет. Но есть один, думаю хороший воз отличного лугового сена, и тоже хороший воз, но поменьше – овсяной соломы. Овёс сам сеял на дальнем заброшенном участке, не скажу кого, скосил в молочной спелости, то есть это по существу овсяное сено, зелёнка. Косил я их для своих подопечных, жили у меня тут косули, хорошее заповедное стадо. Да Потапыч всех прогнал.

– Какой Потапыч?

– Да Топтыгин, конечно. Понимаешь, явился ко мне, у меня же там, хоть и считаемся "медвежьим углом", сроду медведей не было. А тут смотрю – деревья помечены: лапой задраны – громадный, думаю, даже заосторожничал – не с моими стариковскими силами с матёрым, даже матерейшим медведем сражаться. А у меня коряга есть на участке, старую сосну свалило, ну, я отпилил её – на всякие надобности, а коряга и яма остались. Смотрю - он корягу развернул, громадную яму обработал, стожок сенца моего спёр, поганец, чтоб помягче спать было. Ну, а стадо моё рвануло не знаю куда, вёрст за тридцать, а то и поболе.

Вот у меня сенцо-то и зелёнка и остались, перевозить в другие места думал. Да в моих краях летом-то повлажнее здешнего было, припас везде своим подопечным в достатке. Так что могу эти два воза, трудом заработанные, моим и Потапыча попечительством сэкономленные, на "Павла Буре" поменять. Скажи хозяйке, если согласится так-то, то по первопутку9 и перевезём. Пусть другим не продаёт.

– Лады. Так и договоримся.

Мать, посоветовавшись с Ниной и Митькой, согласилась. Действительно – рассчитывать на что-то большее навряд ли было можно.

Через неделю вечером Савёлыч с Дормидонтом зашли к Смирновым – посмотреть "товар".

Лесник осторожно взял часы, подержал их в своей ручище, как бы взвешивая, и усмехнулся себе в усы:

– Сколь лет живу, золотинки в руках не держивал, а тут столько золота, а главное золото – такие именитые часы! Генерал, поди, их в кармане запросто носил, время по ним смотрел, а вот судьбе–матушке понадобилось их в мой "медвежий угол" загнать, да в мою, простого работяги-лесовика, руку вложить... Что ж, Савёлыч, что ж, хозяюшка Полина – как тебя по батюшке-то?

– Михайловна.

– Полина свет Михайловна, беру. Но давай, уговор дороже денег!

Они вышли во двор и ознакомились с местом будущего привоза. Из-за отгороженного во дворе огорода к сеновалу надо было заехать в “проулочек” между его забором и стайкой, повернуть на углу довольно круто. При осмотре места лесник спокойно заметил, что поворот затруднений не вызовет, и рушить угол огорода не надо.

 

Первопуток начался рано. Точно в Покров10, 14 октября, валил густой снег, за полдня обеливший всю округу. И таять не собирался.

В Октябрьские праздники11 было солнечно, чуть-чуть морозно. Третьи классы в первый раз со всей школой ходили на демонстрацию на площадь. Митька нёс красный флажок и очень гордился этим. Только трём ученикам, включая одну девочку, были вручены такие флажки за отлично законченную первую четверть. После демонстрации все школьники получили праздничное угощение – по горяченькому свежеиспечённому пирожку с капустой. Их по заказу райкома партии и на средства райисполкома испекла районная столовая, почему-то называвшаяся “Чайной”, совместно с пекарней промкомбината – где бы ей одной испечь почти тысячу пирожков.

В своих докладах на трибуне выступавшие сообщили о том, что уборочная закончена, но к сожалению, не везде. Не успели – не хватило рабочей силы. Правда, зерновые в местном колхозе все скошены-сжаты, но много осталось не заскирдовано, в суслонах12. По снегу придётся работать. Колхозную капусту пришлось вырубать из снега. И в районе кое-где попали под снег не сжатые яровые13. Посев озимых14 выполнили на сто процентов.

Больше Митька ничего не слышал. Младшие классы тихонько увели с площади в Чайную есть пирожки, запивая их сладковатым чаем.

 

Вскоре после праздников лесник сообщил Савёлычу, что через три дня привезёт сено. Ехать далеко, в первый день выедут, до темна проедут, где-то на заимке15 переночуют и приедут на следующий день поздно вечером.

 – Кого-то тебе надо взять с собой, два воза перекидать, да ещё дня дожидаться...

– Ну, не один повезу, с другом, с соседнего лесхоза договорился. Перекидывать не будем, я сметал стога прямо на сани. Отвёз в лес пару саней, всегда так делаю – иногда уйдёт стадо косуль по какой-нибудь причине, перевожу стожок.

–Так дожди были, поди, сани примёрзли?

–Я их на сосновый лапник ставлю, не примерзают.

–А не увезут их без тебя?

–А я оглобли-то вывёртываю, да припрятываю хорошо, не увозят. Бывает, что полвоза украдут, а чтобы полностью увезти – не получится.

Этот разговор шёл в воскресенье при Митьке, который продолжал посещать часовщика и всё больше втягиваться в часовое мастерство.

 

Через три дня Савёлыч под вечер пришёл к ним ждать лесника для приёмки сена и передачи часов.

Уже хорошо стемнело, хозяева поспускали с цепей собак. Возчиков с сеном всё не было. Мать начала беспокоиться – не случилось ли чего. Светила полная луна, мать приготовила ещё фонарь "Летучая мышь". Но вот послышался далёкий собачий лай.

– Наверное, едут. Собаки чужих почуяли.

Лай становился всё ближе, ожесточённей.  Наконец из ближайшего переулка показался обоз – лесник Дормидонт вёл под уздцы первую лошадь с сеном. За ним вторую лошадь, тоже под уздцы, вывел второй лесник. А в некотором отдалении их сопровождала свора собак всех мастей. Причём большие собаки в основном молчали, только иногда взлаивали, а маленькие исходили лаем. Дружок тоже заинтересовался этим сопровождением, вдруг сорвался с места и присоединился к неистовствующему собачьему хору.

 Мать с Митькой широко открыли ворота. Возы остановились против них.

– Ну и собаки у вас, – покачал головой Дормидонт. –Чего это они?

– Да кто их знает? Звери они и есть звери.

– Как будем выгружать? – спросил его товарищ, держа под уздцы вторую лошадь и выглядывая из–за первого воза.

– Да сначала заведём овсянку, всё же она погрубее, к весне и она сойдет. Подвезём сгрузим, сани отведём, а второй воз заведём и сгружать сегодня не будем. Да можно с этих-то саней не спешить, перебросать и потом.

Так и решили. Воз с сеном провели вперёд по улице, нервную вторую лошадь с овсянкой завели во двор.

– Всю дорогу капризила, всё своротить хотела, пришлось прямо висеть на узде, – пожаловался второй лесник.

Собаки, посовестившиеся заходить в чужой двор, тем не менее кружком сидели перед воротами.

 

 Хозяин вёл лошадь, почти повисая на недоуздке. Лошадь, обнаружив, что перед ней нет препятствия в виде впереди идущего воза, вдруг резко ускорила шаг и раньше времени и сильно круто повернула воз на углу. Правый полоз саней наехал на угловой столбик огорода, тот оказался крепким, лошадь сильно дёрнулась, сани не сдвинулись, она истерически заржала. Воз накренился, стал заваливаться набок. Хозяин бросился высвобождать лошадь из сбруи, выпрягать её, успокаивать. Освободившись, она чуть не галопом ринулась вперёд, в открытые ворота стайки, и там, около коровы, спокойно жующей свою жвачку, тоже успокоилась.

А воз...То ли слетела, то ли лопнула верёвка бастрыга (жерди, которой сено через верх воза верёвкой притягивается к саням), воз опрокинулся, распался и из него... показался зверь.... Чёрный, весь в сене, величиной с большую собаку или с телёнка, сидел, прижавшись спиной к остаткам сена.

– Ах ты!– ахнул лесник Дормидонт. – Медвежонок!

Он вздёрнул ружьё, и тут Митька отчаянно рванулся к нему:

– Не стреляйте!

Лесник тряхнул головой и опустил ружьё.

Собаки, увидев медвежонка, залились настойчивым, требовательным прямо-таки “говорящим” лаем: “Гав! Гав! Гав! Дай, дай, дай! Нам, нам, нам! Мы его, мы его, мы его, мы ему, мы ему, мы ему...” Они подпрыгивали, рвались в ворота, в бой. Но собачий этикет и житейская умудрённость, наверное, сдерживали их воинственный пыл, и чужого порога они не рисковали перешагнуть. Даже Дружок, уж он-то по какой причине? Но под ногами, к удивлению Митьки, не вертелся, как в обычной ситуации. К месту происшествия стали стекаться зрители, правда, поодаль от собак.

Медвежонок, вероятно ещё толком не проснувшийся, сидел неподвижно, только время от времени поворачивая голову. На таёжного зверя, наверное, никогда до этих пор не видевшего и не слышавшего собак, их ужасающий концерт, по–видимому, не произвёл особого впечатления.

– Что же делать?

Скорее всех нашёлся Митька.

– Надо милиционера позвать...

– Какого милиционера?! Где твоя милиция, сейчас все спят.

– Здесь за углом милиционер живёт, вы мимо ехали.

Звать милиционера не пришлось. Удивленный неистовым собачьим лаем, он сам пошёл выяснять обстановку.

Подойдя и узнав, в чём дело, он явно взял его в свои руки. Спросил:

– Сколько нас, мужиков-то?

 "Мужиков", не считая сильно пожилого и щуплого Савёлыча, было трое...

– Надо вашего соседа позвать, Павлюченкова.

– Да он же хромой, – сорвалось у Митьки.

– Хромой, но мужик-то он дюжий, грузчиком работает.

"Дюжий мужик", Ленкин отец, уже стоял у калитки своего двора. Милиционер помахал ему, тот подошёл.

– Как к нему подобраться-то....

Медвежонок разглядел столб навеса, метрах в двух от воза. Он развернулся, мигом выбрался из сена, подбежал к столбу и быстро полез по довольно толстому, как ему, вероятно, показалось, дереву. Лесник опять вскинул ружье. Милиционер отвел его руку.

– Минутку, Максимыч, – сказал он (оказывается, он его знал), – подожди, если он головой пробьёт навес, и начнёт вылезать, тогда цель в заднюю лапу. У тебя какая дробь?

– На волка.

 – Сойдёт. А то если вырвется на навес и побежит – стрелять придётся.

Но медвежонок, уткнувшись носом в крышу навеса, остановился. Может, решил, что он в безопасности? Он наверху, а они там, внизу?

– Вот что, – сказал милиционер, – надо послать кого-нибудь за Семён Михалычем, ветврачом. У него, может, какое снотворное есть, да если подстрелить придётся, так хоть рану обработать.

– Я! – крикнул Митька,– на лыжах!

Мать было вскинулась в испуге, но милиционер сделал жест правой рукой в чёрной перчатке – не беспокойтесь.

–Ну уж нет, – сказал он, – мы сделаем по-другому. Ну-ка, Максимыч, вытаскиваем эти сани на улицу, выпрягай вторую лошадь. Эту, беднягу, трогать не будем – шутка ли, километров, наверное восемьдесят, медведя везла.

Так и сделали. Всё это время медвежонок сидел, вернее, висел на столбе, а второй лесник держал его на мушке. Но он сидел смирно.

– Ну, а теперь,– обратился милиционер к леснику, – пусть твой друг – как звать–то вас?

– Николаич зови.

– Вот пусть Николаич с Митей сгоняют за ветврачом. Ветврач тебя знает? – спросил он Митьку.

Ветеринарный врач Семён Михайлович был давним знакомым семьи, можно сказать, даже другом.

– Знает.

– Вот покажешь, где живёт, и подтвердишь, что стряслось. А то может незнакомому человеку и не поверить, за шутку примет.

 

Главный ветврач района, Семён Михайлович, жил в замостье, в ветлечебнице. На санях доехали быстро.

 – Снотворное? Да какое ж у меня снотворное. Ну есть, от быка осталось, быка как-то племенного усыпляли, лечить надо было. Да как я вколю, пистолета-то16 у меня нет. Быка-то этого, увязанного-перевязанного, десять мужиков держали, а я вводил. Да и расчёт должен быть, чтоб насмерть не усыпить... Стой! Есть!

Он сходил куда-то и принёс бутылку, на которой было написано: "Спирт–ректификат. 90 градусов".

– Думаю, четыре мужика одного медвежонка удержат? Поехали.

Это он говорил уже на ходу, укладывая в сани свою двустволку – на всякий случай.

За это время медвежонок, наверное, устал висеть на столбе, ведь сучьев-то, чтобы сидеть, на нём не было. Считая, наверное, главными своими врагами собак, которые лаяли в отдалении, он тихонько сполз вниз, продолжая обнимать столб.

Семён Михайлович посмотрел на него и, передавая спирт матери, сказал:

– Полина, разведи, сделай два стакана сорокаградусной, ему, пожалуй, будет достаточно.

 Ленкин отец принёс моток верёвок и большой полог, которым укрывал зерно в грузовике, когда работал в Заготзерне шофёром. Милиционер велел Митьке взять на поводок Дружка и привести, а если не пойдёт, приволочь его сюда.

– Не бойся, медвежонка надо только дразнить, чтоб он от нас отвлёкся. Сам, поди, не удержишь, сбежит?

Митька ни в храбрости своего друга Дружка, ни в своих силах не был уверен... А вдруг...

– Я удержу, – сказал Савёлыч. – На это у меня ещё сил хватит.

 Дружок действительно сопротивлялся отчаянно, и одновременно не менее отчаянно и с визгом лаял на медвежонка, к которому его подтащили метра на три. Медвежонок, продолжая обнимать столб, испуганно следил за беснующимся Дружком. Семён Михайлович зарядил свою двустволку патроном с дробью, и на всякий случай держал медвежонка на мушке. Охотник он был хороший.

Четверо мужчин взяли в руки попарно за концы две верёвки, и стали осторожно обходить, не спеша, столб с медвежонком, заходя спереди с двух сторон ему за спину.  Верёвки уже были перед медвежонком, но всё его внимание было поглощено изнемогающим от лая Дружком, которому вторил весь самодеятельный собачий хор.

 Наконец все мужчины сошлись за спиной у медвежонка, перехватили верёвки и резким рывком прижали и быстро привязали его к столбу. Одна верхняя лапа не попала под верёвку. Привязанного медвежонка вместе со столбом запеленали пологом, хотя он отчаянно отмахивался свободной лапой.

– Ну, Семён Михалыч, ваша очередь, – сказал милиционер.

Полина подала ветврачу кастрюльку и стакан. Он отлил в стакан жидкость. Спелёнутый медвежонок ворочал голову из стороны в сторону и вдруг тихонько заскулил... Лесник ошарашенно смотрел на него: никогда не слышал, чтобы медведь скулил, а тот плакал тоненько "иии-иии" – как ребёнок.

– Он и есть ребёнок, – грустно сказала Полина.

Два лесника обхватили голову медвежонка своими "медвежьими" ручищами, раскрыли его пасть, а ветврач вылил ему в неё стакан разведённого спирта. Медвежонок сглотнул, врач вылил второй стакан, он опять сглотнул.

– Ну, теперь подождём.

Дружка отпустили, он опрометью ринулся к своим сородичам. Мужчины все вздохнули, отошли, вытащили кисеты, завернули самокрутки, но милиционер не дал им покресалить17 – он чиркнул спичкой. Все, кроме самого милиционера и часовщика, закурили.

– А сам-то?

– Не курю.

– Молодец. Слушай, служба, – обернулся к нему второй лесник, Николаич, – ты как я понял, милиционер.

– Да.

– И табельное оружие у тебя есть.

– Есть.

– А на правой руке у тебя, как я понимаю, протез.

– Протез.

– Так как же ты стрелять будешь в противника, ну в бандюгу, скажем?

– Левой, – усмехнулся милиционер. – Я, милый человек, разведчиком был, а разведчик с обеих рук стреляет без промаха.

– Ну ты даёшь... Так, слушай, этот способ, как с медвежонком, не там ли применял?

– Ну, было дело, почти что так. Живым же надо было взять.

Митька слушал, развесив уши.

Медвежонок ещё некоторое время плакал и ворочал головой... Потом звуки стали тише ... тише. И вот он замолк, склонив голову на плечо.

– Умер? – испуганно вскрикнул Митька.

Семён Михайлович подошёл к зверёнышу, потрогал его, оттянул веко, похлопал слегка по груди.

– Спит, спит, не беспокойся...

Медвежонка бережно развязали, аккуратно перепеленали пологом, перевязали не очень крепко верёвками и унесли в баню, подбросив сенца под него и охапку сверху – всё–таки баня не берлога. Окошко бани снаружи забили досками – вдруг проснётся и разворотит? Впрягли лошадь и завезли второй воз во двор. Перед носами у злобствующих представителей собачьего рода закрыли ворота. Собаки так и остались сидеть. Но уже почти не лаяли.

– Да, – вдруг спохватился Семён Михайлович. – А как скотинка не захочет пропахшее медведем сено есть?

– Ну, оно ж будет в самом дальнем углу, до весны, поди запах-то выветрится. Ну, а если отвернётся скотинка – уж подброшу я хозяйке сенца, проследи, Савёлыч, – повернулся лесник к часовщику.

 

Полина позвала всех в дом. Она, конечно, ждала привоза сена и подготовилась, по русскому обычаю, накормить работников – не пожалела петушка - сварила борщ в русской печи, большой чугунок, думала – на два дня, а тут вместо трёх “мужиков”, как рассчитывала – целых шестеро, да умаявшихся. Порадовалась, что всех накормит. Испёчён был пирог с капустой, на стол поставили солёные огурцы, грибы уже просолившиеся. Даже купила у соседки кусок свежепосоленного горячим посолом свиного сала – сами поросёнка всю войну не держали. Нина старательно нарезала его аккуратными ломтиками. Был и самовар с настоящим чаем, на всякий случай припасённым, и к нему пирожки-тарочки с черёмухой – немудрёный деревенский стол.

 

 Лесник спросил ветврача: "Михалыч, у тебя там в бутылке ничего не осталось?" Ветврач усмехнулся и показал на выходящую из кухни Полину. В руках у неё был графин с водой и заветная бутылка, с почти половиной прозрачной жидкости... Семён Михайлович сказал:

– Думаю, лучше не разбавлять. Воду может каждый, если хочет, себе добавить или запьёт.

На столе стояли "чаплажки" и маленькие разномастные "стопочки".

Ленка было прибежала:

– Папка, ты чо тут делаш, мамка зовёт.

– Цыц, дуй отседова, скажи, что далеко не уеду, сам на своих ногах приду.

Отца Ленка боялась.

 

– Ну что, – сказал друг лесника, Николаич, – посмотрим, из–за чего же тут такой сыр–бор разгорелся...

Полина принесла коробочку. Часовщик открыл её, осторожно за кольцо поднял часы и повернул их. В свете висячей лампы заиграли весёлые золотые блики. Все замерли. Это было удивительно красиво. Савёл Савёлыч рассказал всю историю часов, начиная от самого первого "Павла Буре" и кончая подвигом Анатолия Смирнова, получившего их.

– В них нам известных две награды – которую получил когда-то тот генерал, которого спас Анатолий Смирнов, и сам Смирнов Анатолий, отец вот этого вихрастого парнишки, и вон тех ребятишек, что выглядывают из-за двери, муж этой замечательной женщины и сержант Советской армии.

Он открыл крышку и передал часы сидевшему рядом леснику, как оказалось – не Дормидонту, а Митькиному тёзке Дмитрию Максимовичу.

Часы пошли по кругу, каждый подержал их в руках:

– Вот когда-нибудь похвастаюсь, что держал в руках настоящие золотые "Павел Буре".

Все выпили за часы, за хороший торг, за Победу, за возвращение Смирнова Анатолия живым и здоровым, все, кроме Митьки и Нины – "по малости лет"...

 

На этом можно было бы и закончить рассказ о медвежонке, который после сна искусственного впал в настоящую медвежью спячку, и был увезён в областной зоосад, так как ничего больше на его долю не выходило. Как он попал в сено? Предположили, что это малыш той медведицы из соседней области, которую вместе с медвежонком застрелили браконьеры, история в охотничьих кругах громкая. Тамошний лесник говорил, что медведица ходила с двумя поздними медвежатами. Второго медвежонка искали-искали по тайге, так и не нашли. Решили, что или лесник ошибся или браконьеры припрятали. История случилась больше чем за полсотни вёрст от того овсяного стожка. Неужели он с перепугу так рванул, что сюда прибежал? Может, он хотел к большому медведю прибиться, да старик его турнул, а где уж такому малому несмышлёнышу берлогу сообразить... Вот и забрался в сено.

 

Через несколько дней по местному радио сообщили:

“Внимание! Будьте бдительны, когда вывозите сено из таёжных мест. На днях в село в сене был завезён медведь. Он обезврежен благодаря грамотным действиям и усилиям сотрудников лесного хозяйства, милиции и ветеринарной службы района. Жертв и пострадавших нет. Медведь, живой и здоровый, переправлен в областной зоосад. Будьте бдительны, дорогие односельчане!”

 

Вот и почти вся история про часы. Лесник сказал:

– Как вернётся Анатолий Смирнов – может, и отыграет себе эти часы – там видно будет. А пока – пусть они поработают да его семью покормят.

 

В ящике комода остался сиротливо лежать "Нож путешественника", так и не покрутивший своей замечательной отвёрточкой болтики изысканных часов "Павелъ Буре" – вероятно, до каких-то более добрых времён.

______________________________________________

1.Симментальская порода коров – одна из самых древних, универсальна, обладает как прекрасными мясными, так и молочными характеристиками.

  1. 2. Племенной - обладающий всеми признаками породы, которые может передавать потомству
  2. 3. Финская война, Советско-финская война, Зимняя война - между СССР и Финляндией с 30 ноября 1939 по 12 марта 1940 года.
  3. 4. Хасан, бои у озера Хасан. Летом 1938 г. Япония вторглась на советскую территорию в районе озера Хасан и реки Туманная на стыке границ СССР, Китая (Манчжоу-го) и Кореи. Бои с 29 июня по 11 августа 1938 г., закончились разгромом японской группировки.
  4. 5. Халхин-Гол, - в мае 1939 г. Япония вторглись на монгольскую территорию в районе реки Халхин-Гол, что создавало угрозу Транссибирской железнодорожной магистрали. В отражении японской агрессии вместе с монгольскими принимали участие советские войска. Японские войска были разгромлены.Перемирие между СССР и Японией было заключено 16 сентября 1939 года.
  5. 6. Испанские события - гражданская война в Испании (июль 1936 - апрель 1939) - между Второй Испанской Республикой - правительства испанского Народного фронта (республиканцы) и военно-националистической диктатурой генерала Франко (мятежники). В боевых действиях на стороне Испанской республики принимали участие 2065 граждан СССР. Победа оказалась на стороне Франко. Испанская республика была ликвидирована.

В 1937-1938 годах из Испании было вывезено в СССР в четырёх партиях 2895 детей из семей республиканцев с целью спасти их от военных действий.

  1. Волосок— важная часть часового механизма  - спиральная тонкая металлическая пружина.
  2. Часы Сталина - настенные часы«Павелъ Буре» висели в кремлёвском кабинете Владимира Ильича Ленина. Карманные часы от Буре были у Иосифа Виссарионовича Сталина ... Компания «Павелъ Буре» существует и в настоящее время. В 2004 году бренд вернулся в Россию — тогда был специально создан «Торговый дом по возрождению традиций часовщика Павла Карловича Буре». Через год, в канун 190-летней годовщины марки, она представила первые после перезапуска модели часов от Буре — со старинным логотипом. В 2014 году в честь 200-летия победы в Отечественной войне 1812 года марка «Павелъ Буре» выпустила три коллекционных модели часов

9.Первопуток - первый зимний путь по свежему снегу.

  1. Покров, Покро́вдень - в этом названии совпадают два значения. —А. Этот день в народном календаре восточных славян, приходящийся на 1 (14) октября отмечал встречу осени с зимой, связывается с первым снегом, который «покрывал» землю, указывая на близость зимних холодов. Связан с началом вечерних девичьих посиделок и осеннего свадебного сезона. Б. Религиозный православный праздник Покрова святой Богородицы, накрывшей своим покрывалом людей, молящихся о спасении в трудной ситуации, принят Русской православной церковью в начале XII века. В 1156 году великим князем Владимирским – Андреем Боголюбским - была построена церковь Покрова на Нерли.
  2. Октябрьские праздники - 7 и 8 ноября в СССР всенародно праздновалась ежегодная годовщина Великой Октябрьской социалистической революции 1917 года. 7-го ноября проводились праздничные демонстрации трудящихся коллективов на площадях городов и всех населённых пунктов. Принято было в докладах руководителей подводить итоги хозяйственных достижений.
  3. Суслон - несколько снопов, поставленных в поле стоймя, колосьями вверх, для просушки или дозревания зерна, и покрытых сверху ещё одним снопом колосьями вниз так, чтобы снопы под ним при дожде не промокали.

 

  1. Яровые - полевые хлебные культуры, высеваемые весной - пшеница яровая. овёс, ячмень, просо, а также гречиха.
  2. Озимые - полевые хлебные культуры, высеваемые осенью под зиму - рожь, озимая пшеница. Осенью они дают всходы, которые уходят под снег.
  3. Заимка - название (чаще в Сибири) поселения, обычно однодворного, и земельного участка, занятого кем-либо по праву первого владения, вдали от освоенных территорий.

16 Пистолет - ветеринарный  инъектор механический безыгольный - используется при внутрикожном введении жидких препаратов животным

17.Покресалить - выбить искру из кремня (камня) с помощью кресала - стальной пластины.

 

СУМКА

 

 Молоко на молокозавод в этот вечер относила Нина. Митька заслуженно сходил в кино "Бой под Соколом". После кино ещё с ребятами побродили по селу, обсудили фильм. Хорошо начинался первый месяц каникул! Ещё не вся черёмуха в пойме реки облетела. Её запах чувствовался в слегка влажном воздухе после мимолётно пронёсшегося дождика. Уже около полуночи Митька пошёл спать на сеновал. Летом он там, как всегда, оборудовал себе постель. Было очень удобно. Ну, во-первых свежий воздух. Во-вторых, никого ночью в доме не тревожишь. Утреннего шума он обычно не слышал, вернее, не обращал на него внимания. Мать всегда успевала подоить корову к моменту подхода стада к их дому и выпускала её во двор. Корова Манька покладистая, ни понукать её, ни покрикивать на неё не надо было. Она спокойно проходила к калитке. Рогом откидывала запирающий крючок и сама выходила на улицу, к стаду.

Ночь была тихая, тёмная, безлунная.

И вдруг раздались выстрелы... Где–то за селом, там где находился молокозавод, отчаянно лаяли собаки. Молоко принималось до 12-ти часов. "Значит, ещё не закрылся... – сонно подумал Митька. – С чего бы это выстрелы... Может, показалось... Кино сегодня было военное, с выстрелами..." Вскоре всё стихло.

 

Райцентровский молокозавод в мирное время принимал "давальческое" молоко. Оно на заводе перерабатывалось – от него отделялись сливки. Хозяин мог забрать их и обезжиренное молоко, которое так и называлось "обрат", то есть то, что несут обратно, заплатив за работу. Или же просто продавал молоко заводу. А он уж его перерабатывал в сливки, масло, творог и снабжал молочными продуктами детский сад, столовую, больницу. И выполнял заказы разных заготовительных организаций для города и потребкооперации1.

Во время войны для обеспечения продовольствием армии и городского – заводского населения государственных заготовок сельхозпродукции от колхозов и совхозов не хватало. Поэтому была введена обязательная сдача государству некоторых сельхозпродуктов населением. Каждой сельской семье полагалось сдавать на молокозавод определённое количество молока. Первое время сдавальщикам возвращали обрат, которому в хозяйстве было большое применение. Но вот завод объявили военным объектом. По новому постановлению он возвращать обрат не будет. Из него будут изготовлять творог и превращать его в казеин2 для военных целей.

Молокозавод – большое длинное одноэтажное здание с покрытой железом крышей. Вокруг быстро возвели дощатый забор. Сверху на забор набросили колючую проволоку. У ворот стояли солдаты-охранники с винтовками. Рядом с воротами две конуры с огромными сторожевыми собаками.

Основная сдача молока происходила вечером, после возвращения стада и вечерней дойки. Пока люди шли с молоком, собаки были на привязи. Отпускали их после последнего посетителя точно в 12 часов. В шесть часов утра их привязывали и принимали молоко утренней дойки. Работал завод круглосуточно.

С работников завода взяли какие-то подписки...

Творог для казеина готовили специальным способом и просушивали на чердаке молокозавода. Для этого его раскладывали тонким слоем на стеллажах на металлические листы, покрытые полотном. Слуховые окна чердака были затянуты тонкой проволочной сеткой от птиц и насекомых. Железная крашеная в красный цвет крыша сильно нагревалась на солнце, согревала воздух на чердаке, а через слуховые окна казеин ещё и хорошо проветривался и таким образом просушивался. Готовый казеин ссыпали в мешки и увозили на армейской машине.

Молокозавод стоял на окраине села, недалеко от болотца, в которое спускались по трубе сильно вонючие воды. Раньше они сбрасывались в речку за селом, вниз по течению, по открытому ручейку. Но вот уже несколько лет, как вырыли яму около болотца, и выпускали воды в него через большую трубу. Русло ручейка подсохло.

Молокозавод был на отшибе, и играть туда ребят как-то не тянуло.

    

Утром в очереди за хлебом на площади говорили, что ночью что-то такое было – выстрелы и сильный собачий лай. Высказывалось предположение, что это шпиона ловили. Но чего бы делать шпиону в их селе, да ещё за такие тысячи километров от фронта? Неужели на нашем молокозаводе шибко что-то важное секретно делается? Другие рассказывали, что ловили дезертира3. Он был вооружён и отстреливался. И даже кого-то убил или ранил. Видели потом армейский джип, который ездил по селу.    

На другой день с утра Митька сначала наводил порядок под большим навесом – складывал оставшиеся от зимы дрова, убирал мусор. Потом вместе с Ниной занялся прополкой в огороде, который занимал половину большого двора.

Вдруг у ворот послышался шум подъехавшей машины. Они удивились – после ухода отца на фронт на машине к их двору ещё никто не подъезжал. За высокими дощатыми воротами и калиткой не было видно, что это за машина. Но ждать пришлось недолго. В калитку вошли милиционер, знакомый Митьке по истории с коньками и часами, и какой–то военный. На его погонах блестели две звёздочки. "Лейтенант" – мелькнуло в голове у Митьки. У милиционера была одна звёздочка.

– Смирнов? – спросил военный, обращаясь к подошедшему Митьке.

– Да–а–а,– недоуменно протянул тот.

– Мать дома?

– На работе.

Милиционер сказал, подавая Митьке какую–то бумажку.

– Вот посмотри, это ордер на обыск.

– К–к–какой обыск? – почему-то заикаясь, спросил Митька.

– Обыкновенный, – сказал лейтенант. – Пошли в дом.

Милиционер и лейтенант прошли на кухню, пересмотрели все полки, всю посуду. Заглянули в духовку и в печку. Прошли в комнаты, поискали что–то там. Открывали шкаф и комод, все ящики. Милиционер слазил в подпол. Митька спросил, что ищут. Может, он сам скажет.

 – Что надо, то и ищем, – сердито сказал лейтенант.– А в прочем, скажи, где творог.

– Творог? – удивился Митька.

В дверь вошла Нина. Она также с недоумением смотрела на происходящее.

– Какой творог? Как обрат перестали отдавать, мы творога и не делали, – сказала она.

Лейтенант как-то странно посмотрел на неё.

– Где погреб? – Пришедшие спустились в погреб, после него заглянули в баню, в амбар и даже в стайку. Просмотрели всё и везде.

Ничего не нашли.

– Пошли в машину – сказал военный Митьке.

– Без матери нельзя. Ему ещё 12-ти лет нет,– сказал милиционер.

В этот момент открылась калитка и во двор вошла удивлённая мать. У ворот она увидела военный джип, который был известен всему селу.

– Гражданка Смирнова? Садитесь с сыном в машину. Вы задержаны, – сердито сказал лейтенант.

.....

В машине мать наклонилась к Митьке:

– Митя, что случилось?

– Не разговаривать! – строго крикнул лейтенант.

В милиции Митьку с матерью провели в комнату, на которой была табличка с надписью: "Следователь". Там стояло два стола. На одном лежало что-то, завёрнутое в газету. За него сел военный. Милиционер сел за другой.

Митьке и матери предложили стулья.

– Разговор будет долгий,– как-то угрожающе сказал военный.

Спрашивал он. Оба - милиционер и военный - записывали все ответы Митьки и матери – фамилии, имя, отчество, год рождения, где работает мать, где находится отец, где учится Митька... Когда всё это было записано, и беспокойство Митьки немного улеглось – раз мама здесь... Митька знал, что он ничего не натворил... Но мать-то этого не знала и мало ли что могла подумать. Волнение её нарастало. Она нервно теребила поясок платья.

Лейтенант продолжал спрашивать.

– Где был сегодня ночью?

– Дома.

– Что делал:

– Спал.

– Вы подтверждаете? – обратился лейтенант к матери.

– Я спал на сеновале, – ввернул Митька,– мама не видела.

– Кто может подтвердить?

     "Только корова", – подумал Митька, но вслух сказал:

– Я один спал.

– Что-нибудь слышал ночью?

– Мне показалось, что где-то стреляют. И собаки лаяли.

 Лейтенант пододвинул к себе и развернул свёрток, лежавший на столе.

– Тебе знаком этот предмет?

Митька глянул и от неожиданности вскрикнул:

– Моя сумка! Нашли! – и протянул руку.

Лейтенант отодвинул сумку от протянутой руки. А мать, уже начавшая что-то понимать (по–видимому, какие-то слухи всё же просочились по селу), быстро сказала:

– Её ж у него украли.

Лейтенант сердито глянул на неё:

– Говорить только в ответ на вопросы.

Мать промолчала.

– Кто украл?

– Откуда я знаю...

– Где?

– На Горе. На Катушке.

– Когда?

– Зимой, в морозы.

– Зимой всегда морозы. Месяц.

– В конце января.

Милиционер поднялся, прошёл к шкафу в углу комнаты и вернулся с папкой. Полистав, открыл её на какой-то странице и подвинул к лейтенанту.

Тот стал читать, а перед Митькой вставала картина зимнего происшествия.

......

День был морозный, но не настолько, чтобы отменить занятия. Митька подошёл к школе с поленом за плечами – была его очередь нести полено. На зиму "парадный вход" в здание закрывали, рабочими были два торцовых "чёрных хода". У левого входа толпился Митькин класс. "Главный бузотёр класса", второгодник Колька Трюкин, на голову возвышаясь над одноклассниками, подбивал всех сбросить здесь дрова и идти на Катушку. Оказалось, что к их приходу класс был не только не протоплен, даже не растоплена печка. Эта классная комната была самой холодной в школе. Крайняя на левом конце второго этажа, как раз над входом, с наветренной стороны. Истопник, пожилой прихрамывающий мужичок, видимо, подзамёрзший и выпивший для "сугреву" горячительного напитка, забыл, что печка в этом крайнем классе не затоплена, и перешёл на первый этаж. Колька организовал "забастовку" – не входить в класс, пока он не прогреется. "Митяй, бросай полено!" – крикнул он.

Митька не был злопамятным. Когда в четвёртом классе он вдруг оказался вместе с второгодником Колькой Трюкиным,  братом Васьки Косого, который украл его подсолнухи, он не то чтобы в глубине души простил его, но во всяком случае "зуб на него" не имел. Колька сразу же, как старший по возрасту на  целых два года, взял в свои руки негласное руководство классом, он был фактически его лидером, староста во всём подчинялась ему... И  для него тоже было неожиданностью оказаться в одном классе с парнем, которого они с братом ограбили. Поэтому на Митьку он своё влияние распространять не рисковал.

В общем это был глубокий нейтралитет. Дело в том, что существовала негласный кодекс чести — если совершить на чужой огород  налёт с компанией  и срезать пару подсолнухов,  собрать с грядки десяток огурцов или выдрать несколько морковок, которые сразу же на вечёрке, то есть вечернем сборище около чьего-нибудь дома, съедались, воровством это не считалось.  Ну, хулиганский поступок, не более того. А вот  проделать всё это с целью наживы или даже собственного пропитания — уже воровство натуральное. И у Митьки пусть не через милицию, но на, так сказать, моральном уровне, была такая возможность обвинить в этом Кольку, рассказать всем. Быть хулиганом всё-таки куда почётнее, чем вором. Но поскольку он сумел благополучно выбраться из причинённого  ему Трюкиными зла, у него не возникало необходимости  применить этот эпизод  как какой-либо аргумент в свою пользу. А уж сам Колька тем более старался её не пробуждать.  Обращался он к Митьке в случае крайней надобности и называл не Митька, а как-то более уважительно — Митяй. Тот же к Кольке вообще ни по каким случаям не обращался. Это поддерживал скорее сам Колька.

Истопник, кряхтя, уже прошёл в школу с охапкой дров. Обычно ученики свои поленья доносили до класса. Но сейчас они "в наказание истопнику" побросали их во дворе у дверей. Митька не успел ничего сказать, как с него моментально сняли полено, ткнули в руку бечёвку, которой оно было приторочено. Митька машинально сунул её в карман и присоединился к уходящим на Катушку.

Так называлась летняя тропинка, зимой превращавшаяся в укатанный спуск с Горы к речке. По узкой, почти не изгибающейся, Катушке катиться можно было только в одиночку по очереди, безо всяких "посадочных" предметов, на собственной попе. Была она довольно крутой, позволяла набрать очень приличную скорость и вылетать далеко на речку, почти до противоположного берега. Обратно карабкались по рядом протоптанной тропке, цепляясь за кусты. Когда пришли на Катушку, уже чуть-чуть развиднелось. Все сумки и портфели сложили под большой сосной. Место глухое.

– Никуда не денутся! – сказал Колька. – Пока все скатятся по очереди, первый уже залезет на гору. Так что без присмотра не останутся...

Ученики часто после занятий ходили сюда прокатиться. Особенно после четырёх уроков. После пяти появлялись старшеклассники и прогоняли "мелюзгу". Митька очень любил это катанье. Ветерок обдувает щёки, бросая снежную пыль, проносятся мимо кусты. Да ещё от избытка восторга кричишь что-нибудь вроде "Э-ге-гей!" А когда вылетаешь на речку и замедляешь движение... такое победное умиротворение... Скатиться каждому по очереди, с небольшим расстоянием друг от друга удалось, наверное, всего по два раза. За катающимся с визгом, хохотом классом пришёл военрук...

Стали разбирать сумки. У большинства это были простые холщёвые "мешочки" с ручками. У нескольких потёртые, видавшие виды портфелики. Лишь у двух девочек были новые, предмет гордости и зависти, только этой осенью купленные чёрные ученические портфели. Их в общей куче не оказалось. Не оказалось и Митькиной сумки.

Сумка у него была на отличку и тоже всем на зависть. Мать сама сшила её из какой–то очень прочной ткани. В швы она заправила проволоку, так что сумку можно было ставить. Закрывалась она клапаном с петлёй на пуговицу. Снаружи к ней мать пришила карман, чтобы класть мешочек с завтраком. И вот её тоже не оказалось. Все походили вокруг, поискали недостающие сумки. Никто не видел, чтобы кто-то подходил... Обнаружилось ещё, что из всех сумок и портфелей исчезли завтраки, у кого они были с собой... Девочки, у которых украли портфели, плакали.

Ну, как в школе встретили "бастовавший" класс – другая история. А по поводу пропаж сразу же вызвали милицию. Но ничего, никаких следов чьего-либо постороннего присутствия не нашли.

Для Митьки потеря сумки была не только утратой предмета для переноски книг. Это в конце концов не очень сложно было исправить. Мать дала ему отцовскую полевую сумку – предмет его давнишних мечтаний, на который он мог рассчитывать только в старших классах. Главная беда была в том, что в украденной сумке были задачник и учебник по русскому языку. Два самых главных учебника. Книги из школьной библиотеки. Но дело даже не в этом. Учебников школа получала очень мало. Выдавался один учебник на двоих, а то и на троих близко друг к другу живущих учеников. Распределяли по жребию. Митьке достались именно эти, самые ценные учебники. Его другу Лёне – История и География.

 Делать домашнее задание Лёня приходил к Митьке со своей книгой по следующему уроку. А арифметику и русский язык они делали по Митькиным учебникам. Так что "обездоленными" оказались два ученика. Ещё в сумке была библиотечная книга "Приключения Робинзона Крузо". Библиотекарь согласилась на замену её на "Приключения Тома Сойера", которая была куплена Митьке отцом в городе. Жалко было, но что поделаешь... А вот делать домашние задания по русскому языку и арифметике им с Лёней пришлось в школьной библиотеке, где было по одной запасной книге. Причём делать сразу после уроков. Потому что школа была далеко, и уходить домой и возвращаться не имело смысла. Митька искал книги на базаре, вдруг ворюга будет их продавать...Но не попадались.

В папке, которую милиционер передал лейтенанту, была запись всей этой истории.

Поверил ли ей лейтенант, неизвестно. Но пора рассказать о том, что же всё-таки произошло этой ночью.

 

Молокозавод работал, то есть принимал молоко, до 12 ночи. Кто опаздывал, должен был повернуть обратно: ровно в 12 часов спускали с привязи собак. Обычно они лежали спокойно, пропуская приходящих и уходящих, провожали их взглядами. Но в этот вечер они почему-то заволновались и стали рваться с привязи примерно за час до конца смены. Охранники успокаивали их, они же дёргались и отчаянно лаяли. Когда ровно в 12 часов их спустили с привязи, обе они стремглав ринулись вглубь ограды, к тыльной торцовой стороне здания. Охранники их не догнали, а их отчаянный лай слышался уже далеко за забором.

При свете фонаря обнаружили, что собаки выскочили через сухое русло бывшего отводного ручейка, которое, заросшее травой, под забором на первый взгляд не обнаруживалось. В этом лазе и нашли злополучную сумку, наполовину заполненную казеином. Сумка за какой то крючок зацепилась ручкой, убегавшему пришлось её бросить. Лестница, по которой поднимался к чердаку рабочий, открывавший слуховое окно снаружи для проветривания, лежала около здания. Слуховое окно распахнуто. Кто-то воровал разложенный на просушку казеин, понятно, что для еды.

Собаки видимо слышали всё, что там происходило. Воры или уронили лестницу, спускаясь, и собаки её услышали, или воры, заслышав собак, поторопились и уронили её – это было уже неважно.

Выбежав за ограду и подбежав к руслу ручейка, охранники увидели только беснующихся на берегу речки, исходящих лаем собак.

О происшествии сразу же было доложено по начальству. И рано утром приехал на джипе военный следователь. Он с собаками и охранниками обошёл вправо и влево оба берега, но собаки ничего не обнаружили. Вероятно воры по речке дошли до моста, а там, на большой проезжей дороге, собакам уже ничего нельзя было унюхать. Военный следователь отыскал во дворе около лаза небольшой, не заросший травой участочек земли, увлажнённый выпадавшим вечером небольшим дождиком. На нём отчётливо вырисовывались следы босых ног, вероятно двух подростков. Он сфотографировал их ФЭДом4, измерил линейкой.

Лейтенант, приехавший за Митькой, и был этот военный следователь. Вместе с милиционером они тщательно исследовали сумку, вытряхнув из неё в кастрюлю казеин. Во внешнем кармане обнаружили обрывок газеты, вероятно от газетной пробки для затыкания четушки с молоком. На ней слегка расплывшимся чернильным карандашом было написано "...нов". По–видимому, запись письмоноской5 фамилии подписчика.

День ушёл на выяснение, кто этот "...нов". Газета была старая, как определили на почте, довоенная. По небольшому кусочку текста, перебрав три пачки подшивок старых газет в районной библиотеке, нашли нужную. На почте выяснили, кто три года назад был подписчиком с окончанием фамилии "...нов". Их было около двадцати: Буйнов, Баранов, Недогонов... и т.д. Но кто из села уже давно уехал, у кого детей подходящего возраста не было. То это оказывалось руководящее лицо, которое уж никак не могло казеин воровать. В общем, под подозрением оказался некий Смирнов. Сам он на фронте. Но вот здесь есть его сын подходящего школьного возраста, который мог быть владельцем сумки. Так милиция и военное ведомство вышли на Митьку.

 

Мать подписала бумагу, что ни они никуда не выедут и не уйдут из села и что никому ничего не скажут. А завтра к восьми часам явятся в милицию. Милиционер написал матери справку, чтобы ей дали отпуск на день.

Дома в тревоге ждала Нина. Но ни Митька, ни мать ни слова ей не сказали: "Нельзя говорить. И ты ничего не знаешь и молчи".

Утром он с матерью к 8-ми часам подошли к милиции. Милиционер с лейтенантом были уже там.

В кабинет занесли ящичек с влажным песком. Лейтенант сказал Митьке, чтобы он снял тапочки, в которые был обут, и встал в ящик. Сфотографировал следы, измерил их. Тщательно осмотрел подошвы Митькиных ног.

Его попросили ещё раз рассказать историю с "забастовкой". Спросили, узнает ли он свои книги, если их найдут. Книги он очень берёг. Они были обёрнуты газетой, и без неё были как новенькие. Правда, на одной из них предыдущий ученик в уголке на обложке подписал простым карандашом своё имя. Митька его стёр резинкой и написал "Д.С."

– Да. У них же есть библиотечный штамп и номер.

Митька, конечно, не помнил номера своих книг. Но они, наверное, записаны в карточке.

Поехали в школу. Библиотекарь ещё не была в отпуске, а приводила в порядок своё библиотечное хозяйство. Она быстро нашла его карточку, но номеров в ней записано не было. По стопке сданных учениками учебников установили несданные номера. Оказалось, что пропали задачник и Русский язык, как раз те, что, вероятно, были у него. В портфелях у девочек были книги по другим предметам. В книжном магазине, который тоже получал очень небольшое количество книг на продажу, после учебного года принимали учебники на обмен – за покупку книги для следующего класса. В магазине оказалось четыре задачника. Они все были без газетных обёрток и библиотечных номеров и штампа. Но когда продавец сложила их стопкой и перевернула её, Митька вдруг узнал свой задачник. На задней обложке была кривая черта простым карандашом, которую нарисовал братишка Мишка, за что его поругали. И ещё Митька обнаружил то место, где он стирал чужую подпись и ставил свои инициалы. Оно тоже было стёрто и поставлено О.П.

– Как же так! Но на нём же нет библиотечного штампа... Я же всегда проверяю,– удивилась продавщица.

 Открыли первую обложку. Действительно, штампа не было! Но это оказалась не та страница, на которой ставится штамп, следующая, с первого взгляда на неё похожая... А тот лист был аккуратно вырван!

Продавец с удивлением воззрилась на книгу.

– Как же я не обратила внимания! Видно, закрывала уже магазин, когда эта девочка пришла с книгой...

– А что за девочка?...

... Через несколько минут джип с Митькой, Митькиной матерью, продавщицей магазина, милиционером и лейтенантом, который сам вёл машину, были около нужного дома.

Им открыла девушка. Она сказала, что это действительно книга её сестры, которая училась в параллельном с Митькиным классе, часто болела, задачника у неё не было. И это, конечно, было очень неудобно.

– Я сама купила ей эту книгу на базаре.

– Когда это было?

– Незадолго до конца третьей четверти. Она ещё так обрадовалась. Где-то в конце зимы.

– Помните, у кого купили?

 – Да. Это парень, высокий. Одет в фуфайку и сапоги. Сказал, что он из деревни, что это книги его брата, который умер от тифа. И они теперь не нужны. Я сначала ещё побоялась, чтобы не была заразной. Но вспомнила, что тифом так не заражаются. Он ещё какие-то книги предлагал, Историю, кажется. Но она у нас была.

– А как он выглядел?

– Да так... Ничего особенного...

– Ну, какие-нибудь особые приметы в лице, в походке...

– Когда отходил, немного прихрамывал, я ещё удивилась, что так холодно, а он в сапогах. Да, глаз у него, левый, по–моему, вроде как не совсем открыт...

 

"Васька Косой!" – вспыхнула мысль в голове у Митьки.

И вдруг, как у него иногда бывало с памятью, перед ним во всех подробностях всплыла картина, когда он в последний раз встречал Ваську Косого, старшего брата Кольки Трюкина. В школе он уже не учился. Но в тот незабываемый день "забастовки" Митька видел его около школы.

Митька шёл, задумавшись. Было ещё темно. Он пропустил развилку тропинок. И пошагал не к левому входу в школу, а к правому, к старой школе, в которой был теперь детдом. Очнулся он, только когда перед ним возникло крыльцо этого здания. Теперь, чтобы попасть в свою школу к левому "чёрному ходу", надо было обойти всю её с тыла. Он было торкнулся в правый "черный ход" своей школы, но он был ещё закрыт. И чертыхаясь и обзывая себя всякими обидными словами, он обошёл школу и завернул за угол. Тут-то и увидел Ваську Косого. Тот стоял за углом, прислонив к школе санки. От неожиданности Митька даже поздоровался: "Привет, Васька, ты что тут делаешь?" "Вали давай", – ответил Васька и сплюнул в сторону. Митька заторопился к своему чёрному ходу, у которого уже шумели ребята. На ходу подумал, что Васька, наверное, помог Кольке привезти к школе дрова. Ему в голову не пришло, что было как раз наоборот. Васька с Колькой подворовывали школьные дрова. Жили-то недалеко от школы, на этом же берегу у ветлечебницы, по восточной дороге у подножья Горы, не на виду.

И тут, сейчас, около дома этой девочки, Митька понял, что делал там Васька и кто обворовал класс. Тем более, что вороватость и наглость Васьки он знал по себе, точнее, по своим подсолнухам.

Но догадка мелькнула, по-видимому, и у милиционера. Он уже знал всё село, ветлечебница была на его участке. И он тоже представил себе этого Ваську Косого. Жалобы за очищенные огороды, исчезнувших кур попадали к милиционеру, и приводы в милицию у Васьки были. Но улик никаких не было. Да честно говоря, милиционер особенно и не старался "прищучить" Ваську. Он по обязанности службы знал действительное положение Васькиной семьи.

Когда приехали в милицию, Митька рассказал милиционеру то, что он сейчас вспомнил.

– Что ж ты раньше молчал? Спрашивали, не видели ли кого...

– Но ведь искали, кто около Катушки ходил, в лесу... А это же у школы...

Митьку отпустили. Пока. При обыске в доме у Трюкиных нашли остатки казеина. Конечно, он был из той же партии, что в сумке и на чердаке. Васька утверждал, что купил его для больной матери на толчке на площади.

Девушку, купившую книгу, и Митьку с матерью вызвали на опознание Васьки Косого.

Ваську они оба опознали. В кабинет занесли три ящичка с влажным песком, положили в уголках по бумажке с номером и предложили всем троим – Митьке и обоим братьям Трюкиным – босиком встать в ящики. Лейтенант опять сфотографировал все ящики. Все следы измерил линейкой и записал.

Ещё в милиции, при Митьке и его матери, братья просились, чтобы их, хоть одного, отпустили домой. "Честное слово, мы никуда не убежим. Мамка лежит больная. Нэлька без присмотра. Надо их покормить, они со вчерашнего дня голодные".

– Кто такая Нэлька? – спросил у милиционера лейтенант.

– Сестрёнка их, ей четыре года. Мать лежит парализованная, – ответил милиционер.

Им разрешили пойти домой.

 

Вскоре Митьку и его мать вызвали повесткой в суд. Объект числился военным, поэтому судья был незнакомый приезжий военный капитан. Судебное заседание было закрытым, судья был один, без народных заседателей.

Оба брата сидели отдельно в зале суда за решёткой.

Митька слушал чтение протокола обвинения. Зачитывал его военный судья. Оглашались все данные подсудимых:

"Василий Сергеевич Трюкин. Возраст 13 лет девять месяцев. Работает в ветлечебнице конюхом. Отец числится пропавшим без вести. Мать не работает.

Николай Сергеевич Трюкин. Возраст 12 лет шесть месяцев. Учится в школе. Отец числится пропавшим без вести. Мать не работает."

Василий и Николай Трюкины обвинялись в воровстве пяти килограммов казеина, представлявшего собой вещество военного назначения.

 

Отец Трюкиных и их мать до войны работали ветфельдшерами в ветлечебнице. Отец был призван в действующую армию в первые дни войны, семья числилась семьёй фронтовика. Письма от отца они ни разу не получили. Но через несколько месяцев приезжали какие-то люди, сделали у них обыск, сказали, что их отец без вести пропал. Может быть, даже дезертир. Если появится – заявить в милицию. Не появился. Тем не менее за семьёй утвердилось негласное "дезертировы сыновья", "дезертирова жена". Вслух, правда не говорили, но за глаза... Иногда за спиной... Вскоре у матери парализовало правую половину тела. Она лежала вот уже второй год. Васька работал конюхом в ветлечебнице. В ней было две лошади, иногда приводили животных на лечение. И он делал всякую нужную работу. Колька ему помогал. Где-то как-то нанимались, где-то подворовывали. Но пока напрямую не попадались. У них была коза, сено на козу они накашивали. Кур и другой живности не было.

Дом, в котором они жили, был "казённый", сельсоветский. После сообщения об отце служащий сельсовета, распределявший жильё, несколько раз пытался семью Трюкиных выселить, в дом поселить эвакуированных. Но заведующий ветлечебницей, ветврач Семён Михайлович, вставал на защиту семьи: они же не виноваты, война виновата, куда семью выставлять с маленьким ребёнком и лежачей женщиной? И ведь ещё не всё ясно с отцом, он же только без вести пропавший. Потом рассказывали, что однажды уже прямо привёл сельсоветский эвакуированную женщину к ним в дом. А там мать лежмя лежит. Девочка под столом привязанная за ножку к ножке стола сидит, игрушками играет. Рядом горшок. Надо девочке, уже трехлетняя была, сядет на горшок, дела свои аккуратно сделает... Посмотрела приведённая женщина, рукой махнула, сама чуть не заплакала.

 

На суде как улики были предъявлены Митькина сумка с несколькими горсточками засохшего казеина, такой же казеин из дома Трюкиных, фотографии следов в молокозаводском дворе и в ящиках с песком. Оказалось, что на Васькиной стопе был большой шрам, который отпечатывался на следе. Он был на фото, которое лейтенант сделал во дворе молокозавода около лаза, и в кабинете при свидетелях. На суде братья признали себя виновными. Васька хотел взять всю вину на себя. Но судили всё равно обоих. Они просили, чтобы в тюрьму посадили только одного – надо ухаживать за матерью и сестрой.

В комнату суда постучались. Попросили милиционера. Он вышел, потом подошёл к судье, который уже начал читать приговор, и что-то сказал ему. Тот помолчал, неожиданно заявил, что заседание откладывается на 10 дней.

 

Оказалось, что соседка, которую Васька с Колькой попросили присмотреть пока за матерью и сестрёнкой, пришла с дочерью, шестилетней очень разговорчивой девочкой. Мать Васьки и Кольки почти не говорила, иногда с трудом что-либо спрашивала. Она ничего не знала о происшествии. Обыск они ей как-то объяснили. А про воровство и суд ничего не говорили. Она что-то хотела спросить у соседки, но та отмахнулась, пошла за водой к колодцу. Мать наконец выговорила:

– Где дети?

А об этой истории уже знало и говорило всё село, обсуждали и дома у соседей. И девочка с охотой с большим удовольствием, что она, как взрослая, всё знает, сообщила лежащей женщине, что Васька и Колька сейчас в военном суде. Их посадят в тюрьму. Потому что они творог украли. Мать дёрнулась, выгнулась, и стала громко и хрипло дышать. В это время зашла соседка, испугалась, вытолкала обеих девочек на улицу, закрыла дверь и побежала в ветлечебницу. Семён Михайлович, ветврач, как раз оказался там. Через десять минут после прихода соседки и ветврача мать умерла.

 

Через два дня после похорон матери пришла похоронка на отца. Заведующая почтой сама отнесла её в военкомат. Вместе с похоронкой в конверте было письмо. В нём говорилось, что Трюкин С. А. погиб в августе 1941 года в Белоруссии во время страшного боя, при прорыве большого подразделения Красной Армии из немецкого окружения. Часть прорвалась, но чуть не под каждым кустом был раненый или убитый красноармеец. Местное население убитых похоронило, собрав их документы и хранило их, хорошо припрятав. После освобождения этой местности от фашистов селяне передали документы в воинскую часть.

Заседание суда прошло через несколько дней. Присутствовали на суде Митька с матерью, врач ветлечебницы Семён Михайлович, представитель военкомата. Судья зачитал письмо из воинской части. Наказание назначили как несовершеннолетним за малозначительное преступление, не повлёкшее серьёзных последствий, но с военного объекта – по шесть месяцев исправительно-трудовой колонии каждому.

Колония для несовершеннолетних находилась около Энска.

Сестрёнку Нэльку вместе с козой взяла пока к себе соседка. Бюро опеки оформляло девочку в детдом.

Митька спросил у матери, которая немного знала законы. В районном суде она была народным заседателем.

– Что будет дальше с ними?

– Когда они освободятся, сестрёнку им не отдадут. Скорее всего самих возьмут в детский дом до совершеннолетия, потому что они теперь без попечения родителей. Уж бы хоть совсем не разлучили, – вздохнула она.

 

Через несколько дней Митьку вызвали в милицию и отдали ему сумку.

Возвращаясь из милиции, он свернул на мост, постоял у перил, глядя, как медленно, плавно текут воды, завихряясь баранчиками около быков. Поднял с земли камень, положил в сумку и бросил её в реку.

___________________________________________________________________________________

 

  1. Потребкооперация - потребительская кооперация - общественная кооперативная организация, работавшая за счет небольших взносов пайщиков, особенно в сельских районах нашей стрны, закупала у населения по договорным ценам всевозможную сельскохозяйственную продукцию, растительную и животноводческого происхождения, в том числе продукцию леса - грибы, ягоды, лекарственное сырье, организовывала магазины по её продаже, способствовала товарообмену между городом и селом, -в районных центрах строились перерабатывающие сельскохозяйственные небольшие заводы по производству мясной, молочной, овощной, ягодной продукции, вина, и др.
    Активно работали автолавки, передвижные заготовительные конторы, пункты приёма молока у населения. Работали пошивочные ателье. Такое мощное кооперативное движение значительно улучшало материальное положение пайщиков сельской потребкооперации
  2. Казеин - технический казеин применялся при склеивании деревянных авиачастей, многослойной фанеры. (Напомним, что лётчицы "ночные ведьмы" летали на фанерных бомбардировщиках ПО-2)
  3. Дезертир - Дезертир(франц. déserteur, от лат. desertor — беглец, изменник) самовольно покинувший свою войсковую часть или уклонившийся от призыва на военную службу; 

 

  1. Первый советский дальномерный малоформатный фотоаппарат«ФЭД» появился в СССР в 1934 году.. Идею доверить производство сложной фототехники воспитанникам детской трудовой коммуны имени Дзержинского поддержало партийное руководство страны. .отсюда название "ФЭД2 -Феликс Эдмудовияч Дзержинский... В коммуну привезли последнюю модель немецкой «Leica II». Она была разобрана на мельчайшие детали, а затем собрана заново. В начале 1934 года первые модели «ФЭД» поступили в продажу. Производился Харьковским производственным машиностроительным объединением «ФЭД» с 1934 по 1955 год. когда ему на смену пришёл «ФЭД-2»

НЭЛЬКА

 

В субботу, возвращаясь с окучивания картошки на колхозном поле, Митька увидел у своего дома привязанного к палисаднику Орлика с таратайкой – "экипаж" ветврача Семёна Михайловича. "Что-то с Манькой?" мелькнула мысль – корова Манька была довольно пронырливого характера и могла куда-нибудь в неположенное место зайти "закусить". Но тут же подумал, что уж здесь был бы кто-нибудь из колхозного правления или из сельсоветских, и успокоился. Мало ли что потребовалось ветврачу у его старых знакомых: он был дружен с его отцом, они частенько бывали в одних и тех же местах района. Семён Михайлович иногда заезжал к ним сыграть партию – две в шахматы. Митька спокойно зашёл во двор. Мечтал отдохнуть в воскресенье, сходить на рыбалку, Лёнчик уже по дороге его окликнул:

 – Ты что это – наши же классы ещё пока не привлекали...

 – Да я за Нинку... Она в гости уехала.

На той неделе Нина действительно уехала в гости к бабушке – давно просилась, и бабушка звала, но то огород, то Манька, то малыши болели... И вот вроде всё наладилось, и на завтра Нина уже договорилась со знакомым попутным шофером ехать в город. Но пришла посыльная из сельсовета – их класс направляли на окучивание колхозной картошки... Мать сказала, что дочь собирается в гости к бабушке. Тётка посыльная возмутилась:  

– Дело надо делать, война, а тут по гостям разъезжают... Вот война кончится. тогда и гостевайте, сколько влезет...

Мать остановила её:

– Детство-то один раз бывает, и бабушка не бессмертная... Запиши, что нет её дома, уехала к бабушке.

 – Как же запишу, – ехидно заметила посыльная, – что уехала... Вот же она, тут стоит. Так и запишу: " Поедет в гости..."

 Нинка сказала:

– Ладно, мама, не поеду, а то ещё засмеют... Работа, а я по гостям разъезжаю...

Голос у Нины дрожал, она отвернулась к окну...

И... Ни Митька, ни Нина ещё не видели мать такой разъярённой.

– А что это вы, сельсоветские, на наших ребятишек нападаете? Твоя племяшка, вон соседка наша, Ленка Павлюченкова, едет?

– Ну, она же не учится...

– Ах, да, шесть лет проучилась, по два года в каждом классе просидела, а теперь только кудри на бумажки накручивает. Что-то я ни разу не видела, чтобы она с тяпочкой или с узелком обеденным на колхозную работу шла.

– Так она же не учится, как я её отправлю...

– Ах, вот как... Как это вы, сельсоветские, хорошо устроились... Колхоз к вам за помощью, а вы нет чтобы самим народ собирать, вы на школу переваливаете. А наши отдувайся.... Сколько их, оболтусов по селу – уж никак не меньше цельного класса наберётся – школу побросали, на работу не идут – деточки... балованные... Сколько у нас четвёртых–то классов было? Не знаешь? Четыре! А пятых три. Куда целый класс растворился?

– Куда, куда... Я почём знаю?

– А надо бы сельсоветским знать!

– Ну, колхозные же, в колхозе работают...

– Колхозные как раз школу не бросают. Кого я знаю, все учатся. А что, Ленка колхозница, что ли?

– Что ты к Ленке привязалась? У неё отец хромой.

– Хромой, так на фронт не взяли, а Ленке от школы-то что ж отлынивать?

– Не всем же грамотными быть...

– То и привязалась, что племяшка она твоя. Да и тебя-то самоё я ещё ни разу нигде на полевой работе не видела. Тоже мне – должность – посыльная... Ты бы не по селу бегала, да на всех... Сама бы в поле пошла...

– И пойду. К председателю пойду. Расскажу ему, как ты сельсовет бранишь. Я ему расскажу, как ты советскую власть ругаешь... Я ему расскажу...

Но тут Митька неожиданно для себя и уже каким–то внутренним чутьём ощущая, что может что-то нехорошее случиться, сам не зная, как это у него получилось, выпалил:

– Мам, пусть Нинка едет. Я за неё в колхоз пойду. А что, свою-то картошку я окучивал...– и повернувшись к посыльной, сказал:

– Запишите меня. Я вместо Нины пойду. Я не хуже её окучивать буду.

Тётка оторопела и остановила своё боевое красноречие. Она посмотрела на Митьку, на Нину, сравнила, видимо, про себя, что более старшая Нина выглядит щуплее младшего брата, и поторопилась сказать своё веское слов.

– Вот и лады. Так я тебя, Митрий, записываю.

В конце концов ссориться с Митькиной матерью, ей, видимо, не хотелось. Действительно, Ленка-соседка была её племянницей, и ещё неизвестно, как бы всё могло повернуться. А место в сельсовете было для неё очень хорошим. Числилась она там посыльной, да вдобавок ещё и уборщицей. Правда, пол мыть приходилось каждый день, а в особо грязную погоду и два раза, но он был крашеный, мылся легко. А потом сиди семечки щёлкай – не каждый день и ходить куда-нибудь надо, да и шибко по душе была ей эта её деятельность – все новости  села знала, всю подноготную, да ещё и побольше того – где что и додумает... Слава за ней была, как за сплетницей первоклассной – всё про всех знала и говорлива очень...

Она, шмыгнув носом, в своём списке переправила Смирнову Нину на Смирнова Митрия. Грамоты-то ей не хватало – сама только курсы Ликбеза закончила.

Мать, вдогонку ей, ядовито сказала:

– А насчёт советской власти – вот такие, как ты, её как раз и позорят. Можешь так и сказать председателю.

Посыльная только зло хлопнула дверью.

Из Нининого класса на картошке оказались одни девочки – мальчиков отправили на другие работы. Никто из девочек никаких чувств не высказал, словно так и должно было быть. Видимо, все уже обо всём знали. Он ничуть не отставал от них в работе. Но уставал, конечно. Махать тяпкой целый день на жаре – это не гусей у речки пасти...

Митька зашёл в дом, поздоровался с Семёном Михайловичем. Это был самый старый работник райземотдела (РайЗО), он уже давно грозился уйти на пенсию, даже перед самой войной собирался. Ему подходило к семидесяти. Но он так привык к местному краю, который изъездил и исходил до самой маленькой деревнюшки, до самого дальнего отгонного1 пастбища. Он полюбил его просторы, его вольные расстояния, где деревня от деревни не меньше как в пятнадцати километрах. Полюбил его народ – потомков первопоселенцев суровых мест и ссыльных "политических каторжан".

Но тут война, ветфельдшера, отца Васьки и Кольки Сергея Трюкина, который уже закончил в Ленинграде двухгодичные высшие курсы2 и должен был заместить его на ветслужбе района, призвали на фронт. И пришлось Семёну Михайловичу отставить своё пенсионерство по крайней мере до прихода хотя бы выпускника ветеринарного техникума, который был в области.

Жена его, также работавшая в ветлечебнице заведующей аптекой, совсем не разделяла любовь мужа к местным ни местам, ни населению. Ещё бы! В противовес его почти постоянно разъездной работе, она безвыездно и практически безвыходно находилась в посёлке ветлечебницы, который состоял из большого дома самой лечебницы, в одной половине которого они и жили, и трёх небольших домиков ветеринарного персонала. Да и находился этот посёлок на отшибе от села, в замостье.

Единственная их дочь давным-давно "вырвалась из этого захолустья", жила в далёком дальневосточном городе и постоянно звала мать к себе – там подрастало трое внуков. Сейчас, в это лето, Семёну Михайловичу исполнялось 70 лет. И он всё–таки должен был уйти на пенсию, и к ним уже получил направление на замещение его в ветлечебнице и сейчас сдавал госэкзамены учащийся ветеринарного техникума, местный житель. Паренёк побывал здесь на практике, показал себя с очень хорошей стороны, и РайЗО соглашалось на замену. Но жена Семёна Михайловича дожидаться торжественного момента выхода мужа на пенсию не стала, и уехала ещё весной к дочери.

Семён Михайлович был нрава добродушного, убеждённый трезвенник и большой любитель детей. При нём приехала работать в ветлечебнице молодая пара Трюкиных, оба после окончания того же ветеринарного техникума, при нём родились у них Вася с Колей, а потом и Нэля. Ребятишки почему-то звали его дедушкой, своих дедушек и бабушек у них не было, отец и мать – детдомовские. Жена Семёна Михайловича тоже относилась к ним благожелательно, но душой всё же не прикипела – тянулась к своим кровным внучкам с внучкой.

Митька быстренько умылся, переоделся и поспешил к столу, где мать уже поставила согретую на примусе чашку щей из щавеля и крапивы, зачерпнула из криночки большую ложку сметаны и положила ее в щи, подала кусок хлеба. Сначала он съел три редисочки, обмакивая их в соль. Мать и Семён Михайлович сидели молча, как будто ждали, когда он поест. Наконец, трапеза была закончена, и Митька намерился выйти из-за стола и проверить удочки, но мать остановила:

– Погоди, Митя. Дело к тебе у Семёна Михайловича. Он-то думал – к Нине, но её нет...

– Вот в чём дело, – сказал тот, вытерев предварительно внезапно выступивший на лбу пот. – Надо бы Нэлю, сестрёнку Трюкиных, на свиданье к ним сводить. Завтра, в милицию. Их в понедельник увозят в колонию. Ответа на апелляцию пока нет, а здесь содержать их нельзя. Надо бы попрощались чтобы. А то заберут её в детдом, отправят неизвестно куда... Здешний-то детдом, эвакуированный, не подходит. Там ребята все взрослые, да не военные сироты, а довоенные беспризорники, шантрапа всякая. Обидеть могут, вот директор детдома наотрез отказалась – в тюрьму, говорит, из-за своих гавриков, да ещё из-за ваших, попадать не хочу. Растеряются, жалко. Что война натворила – какая хорошая семья у Сергея была... Сам погиб, жена умерла, ребятишек в тюрьму, дочку желанную любимую неизвестно куда...

 – А почему я? – спросил Митька, которого предложением как водой окатили.

– Да я думал – девочку, Нину.

– А соседка?

– Злая она, плохо Нэле у неё, ещё чего наговорит. А ты привык к ребятишкам, вон как они к тебе льнут.

Это было правдой. Маша с Мишей уже оседлали Митьку, звали его с ними поиграть, книжку почитать.

– Она к тебе сразу привыкнет, она же к своим старшим братьям, мальчикам, очень привязана, тебя за них примет.

 

Митька растерялся...

Уж чего не хотелось ему в настоящее время, так это вспоминать то зловещее дело.

Встречаться с парнями, которых, как он считал, он предал...

– Понимаешь, Митя, – сказал Семён Михайлович, – мы с Полиной (Митькиной матерью) люди взрослые, а ты больше с малышами. А Нэля очень скучает по братьям, всё время плачет, спрашивает и про мать, и про них. Про мать–то то она ещё тоже не понимает. Так с братьями-то надо бы... А то пока сидят, её тут в детдом отправят, растеряться могут, маленькая она, и у них ни кола, ни двора... А мне завтра ехать надо в дальний колхоз, там волки овец порезали, живые есть, надо посмотреть, может, без прирезки обойдётся, полечим...

На другое утро, в воскресенье, Семён Михайлович подъехал к их двору в таратайке, где сидела Нэля. Увидев Митьку, она дёрнулась было к нему с криком: "Вася..." и осеклась.

– Я не Вася, я Митя,– сказал Митька, садясь в таратайку.

Семён Михайлович успокоил готовую заплакать Нэлю:

– Сейчас Митя отведёт тебя к Васе с Колей...

Полина тоже села в таратайку.

У крыльца милиции Семёна Михайловича уже ждали двое мужчин: следователь из милиции и ещё мужчина с ружьём в руках из охотничьего хозяйства. Семён Михайлович снял Нэлю из таратайки и вместе с Митиной матерью они вошли внутрь здания.

– Вот привёз на свидание с братьями.

– Да-да, они уже здесь

Полина дала в руки Нэле узелок, который собрала для ребят: испекла несколько пирожков с яйцом и луком, четыре варёных яйца, морковку, огурцы. Семён Михайлович сказал милиционеру, который уже взял Нэлю за ручку:

– Передайте мальчикам, пусть они осмотрят ручки, ножки, спинку, запомнят все родимые пятнышки, шрамики – разбросает их по свету, израстёт она, как найти потом, всё какие -то особые приметы будут.

Милиционер кивнул и увёл Нэлю куда-то вглубь милиции по длинному коридору. Семён Михайлович с сотрудниками уехали. Митька с матерью вышли на улицу. Они посидели на лавочке у калитки во двор милиции, почти не разговаривая. Митька думал о маленькой Нэльке. Сколько времени прошло, они не знали. Вышел милиционер с заплаканной девочкой. Она судорожно ухватилась за Митю, прижалась к нему, не переставая плакать.

Они медленно пошли по площади. Поднялись к садику около Дома культуры. За ним любовно ухаживала уборщица и одновременно сторожиха здания ссыльнопоселенка из прибалтийской республики. Откуда-то и семян разных цветов набрала, и цвели они празднично и радостно, не ведая о тяжких днях своей родины... Нэля потянулась к какому-то цветку. Полина сказала, что это цветочки не полевые, они посаженные, их нельзя рвать. На крыльцо вышла "смотрительница" садика. Она подошла к маленькой группе, улыбнулась, погладила Нэлю по головке, срезала три цветка и подала их девочке. Оказывается, она в окно видела всю сценку. Нэля с радостью взяла букетик и сказала "Спасибо".

– Какая воспитанная девочка! – улыбнулась смотрительница, ещё раз погладив Нэлю по головке.

Полина тоже удивилась. Потом они спустились к трибуне, около которой был небольшой самодеятельный базарчик. Было ещё утро, продавцов, а тем более покупателей было ещё очень мало – две девочки продавали лесную землянику, видимо, вчерашнего сбора. Несмотря на жаркое лето, земляники в лесу было много. Полина купила стакан ягод, девочка–продавщица высыпала их в заготовленный кулёчек из газеты и подала Нэле. Нэля опять сказала "спасибо" и .. протянула кулёк Полине. Полина взяла две ягодки, сказала "спасибо". Нэля протянула кулёк Митьке – слегка ошарашенный Митька тоже взял две ягодки и тоже сказал "Спасибо". Нэля стала потихоньку поедать ягоды, время от времени протягивая кулёк Полине и Митьке.

Проходя по мосту к посёлку ветлечебницы, Митька очень хотел посмотреть, унесло ли водой его сумку, но сдержался. Медленно дошли они до посёлка. На двери дома, в котором раньше жили Трюкины, висел большой замок. Но в огороде подкапывала картошку женщина. Митька и Полина удивлённо смотрели на огород с цветущей картошкой. Она цвела рядами – два-три ряда белым цветом, два-три ряда розовым, потом опять белым, темно-фиолетовым – так цветут разные сорта картошки. Подивившись на этот странный огород, они прошли к дому соседки. Замка на двери не было, Полина постучалась. Дверь открыла девочка, дочь соседки.

– А, Нэлька...– разочарованно протянула она. – А я думала, ты насовсем ушла... А мамка вон в огороде, картошку копает.

– Позови её, – сказала Полина.

Вскоре женщина подошла с полуведёрком свежей, ещё мелкой, чуть побольше голубиного яйца, картошки.

– Это что, ваш огород?– спросила Полина.

– Да нет, – смутилась женщина,– мой вот он. Проверила, как у мальчишек ворованная картошка растёт!

– Почему ворованная? По-моему, это вы сейчас её в чужом огороде копали.

– Иии, какой он теперь чужой, девчонка–то у меня живёт, тоже, поди есть надо. А ворованная потому, что ох и вороватыи парнишки-то. Ох, я вам сейчас расскажу...– затараторила она. – Старшой то, Васька, у Семён Михалыча конюхом работал, моего брата, здорового парня, не взял Михалыч, а этого прощелыгу взял. Ну, это я к слову. А вот как-то уехал в район Семён Михалыч, сказал, что дня два – три побудет. А я ночью смотрю – кто-то от лечебницы на телеге едет. Кто бы это, думаю, пригляделась, а они мимо нас – темновато было, я в углу в тени стояла, луна взошла. А это Васька с Колькой едут! Ну, думаю, куда это их нелёгкая понесла – дрова воровать, так к лету зачем бы? Пождала-пождала – не едут, ну да ладно. Перед рассветом уже встала корову подоить. Смотрю - возвращаются. Я шасть за угол, мне-то их видно, а им меня нет. Вижу – они с воза два мешка тяжёлых таких, вдвоём тащат, сначала один, потом другой. Я перепугалась – не убили ли часом кого? А они в огород да и высыпают из мешков-то – ни за что не догадаетесь, что?

– Чернозём?

– Как бы не так! Картошку – росточки кустиками, с землицей. И в свой огород сажают, посадили быстро-быстро, потом Васька поехал в ветлечебницу на конюшню, а Колька воду из кадушки берёт да поливает эту картошку. Вот ведь до чего додумались? На дальние поля, знать, ездиют, с полей готовые всходы воруют. Люди-то когда, в кои веки туда пойдут, да и кому в голову придёт? Свою-то картошку зимой видимо, всю приели, ну, верхушечками-то садили, сама видела. Да сколько тех верхушек? А я-то днём думаю – чего это они кадушку воды накачивают? Семён Михалычу-то рассказала, так он не поверил. Пошли днём с ним на огород-то, а там уж и по посадке видно – у нас-то земля чёрная, а там с песочком попадаются кустики. Семён Михалыч-то мне и говорит: "Ну и что ты хочешь делать? В милицию заявишь? Так ведь это же додуматься надо! Изобретательные парни, ничего не скажешь". А что в милицию? Где-ка они воровали, кто будет по всем полям кружить, где вырыто, смотреть. Так вот и осталось. Никто и не знает.

– А что, так больше никому и не рассказала?

– А кому? Никуда не хожу, хлеб-от сам в промкомбинатовском ларьке забирает, дома делов полно, никто сюда и не ходит...

– Ох, наверное, язык-то чесался,– насмешливо сказал Полина.

Соседка зло глянула на Полину.

– А что, дело было чужой труд воровать?

– Ладно, при ребёнке-то?

– А что, пусть знает, какие у неё братовья...

– Ну ладно, принимай девочку, да больно при ней язык-то не распускай... – одёрнула соседку Полина. – А то вон и дочь у тебя – помогла Наталье в могилу сойти...

Весь этот разговор Митька слушал в пол-уха, играя с Нэлькой в камешки.

С пастбища по дороге мимо посёлка возвращалось стадо, оно паслось в лугах дальше по дороге. В соседний двор запрыгнула через низенькую калиточку небольшая белая козочка.

– Ой, Катя пришла! – закричала Нэлька и побежала к своему двору.

– Вот ведь непутёвая коза! Сколь раз уж в свою стайку завожу, а она всё туда норовит... Соседка пошла в соседний двор и на верёвке привела козу. Полина с Митькой только наблюдали, как Нэлька прижимается к ней и гладит её, что-то ей бормоча. Коза время от времени мекает.

 Мимо ворот прошла смирновская корова Манька. Увидев и услышав хозяйку, она недоумённо остановилась.

– Пойдём, пойдем домой, Маня, – позвала её Полина.

Соседка встретила свою корову.

– Ну, принимайте Нэлю.

Нэля обхватила Митьку, ни за что не хотела оставаться. Но тут вмешалась коза. Она подошла к Нэле и легонько толкнула её. Та отпустила Митьку и обняла козу.

– Ну как, может, ты пойдёшь к нам?

Девочка стояла между родной Катей (которая, как потом объяснил Семён Михайлович, росла вместе с Нэлей в доме, занесли её туда ещё только что появившимся на свет козлёнком), и такими хорошими, но чужими людьми. И она выбрала Катю. Так и осталась, обнимая козу, а та, словно понимая состояние девочки, смирно стояла около неё.

 

Окучивание колхозной картошки ещё продолжалось. Через несколько дней, возвращаясь с поля, Митька в своём дворе встретил жену милиционера. Он поздоровался.

– Здравствуй, Митя, – ответила она и прошла мимо него в калитку.

Умывшись и поужинав, Митька спросил мать, которая села рядом с ним и о чём–то глубоко задумалась.

– Мам, - спросил он, – чего это милиционерша приходила? Я нигде ничего не натворил, я же в поле был.

– Серьёзный разговор у нас с ней был, Митя. Пришла она с предложением. Не знаю даже, как сказать... В общем, предлагают они с мужем взять мне опекунство над Нэлькой.

– Опекунство? А что это такое?

– Ну, когда мы её как бы в семью к себе принимаем, но не совсем, а просто берём на себя обязанность о ней заботиться, приглядывать. Пока её братья освободятся. Чтобы её в детдом не отдавать. Родни-то у неё нет. Отправят куда-нибудь в дальний детдом, ищи потом в этой военной неразберихе.

Митька молчал. Он представил маленькую хрупкую Нэльку рядом с его Машкой и Мишкой – крепенькими бойкими пятилетними близняшками. Как Машка почему-то ей, как кукле, расчёсывает на головке льняные волосы... И вздохнул:

–А спать она может с Машкой.

Мать улыбнулась:

– Так, по- твоему, стоит?

– Ну, она же маленькая, в детсад ей наверное место определят. Вместе будут ходить.

– Ты уже решил? - усмехнулась мать.– А надо ещё и Нинино согласие, и папино, всей семьи.

– Ну, думаю, Нинка согласится. Она любит с Машкой возиться, подумаешь, за двумя... А карточку-то ведь ей дадут. – Продолжал рассуждать Митька. – Козу заберём, нечего этой злой соседке оставлять. И огород выкопаем!

– Милиционер с женой сами хотели опекунство на себя оформить, но ему не разрешили, потому что братья судимые. Вот он Анну Петровну и послал к нам. Лучше вас, говорит, я не вижу для неё опекунства. Он, оказывается, в тот день в милиции дежурил, и всё наблюдал за нами, как мы по площади гуляли. Ну, надо ведь и мне всё узнать, как, что и почему. Анна Петровна сказала, что они помогут все документы оформить. Всё же он там близко ко всей этой власти.

 – А Семён Михайлович?

– Да он уже и с ним переговорил. Тот как раз сам на нас и указал.

Письмо от отца, даже не письмо, а телеграмма, которую отец послал через какое–то начальство, состояла из одной фразы: "Я, такой-то, согласен на опекунство Трюкиной Нэлли Сергеевны". Почтой была засвидетельствована подлинность письма, печатей и подписей его военного начальства. Через несколько дней Нэлька поселилась у Смирновых, а козу Катю приняли в свое дружное семейство корова Манька, овечка Бяшка, тёлочка Аврора и собачка Дружок. А гусям и курам это было всё равно.

Нэля сначала дичилась Маши и Миши и держалась около Митьки. Но пошла в детсад, оказалась в одной группе с Машей, и та сразу стала её "опекать" . В общем, всё складывалось лучше некуда. Семён Михайлович привёз, как он выразился, весь трюкинский скарб, оставшийся после продажи ребятами кое–каких вещей и мебели. Выкатил и привёз на дрова или на память чурбаки берёзовые, которые служили вместо проданных стульев... Стол, к которому за ножку привязывали Нэльку, когда мать уже лежала, а ребятам нужно было куда–либо отлучаться обоим. Нэлькину маленькую кроватку – свои давно продали, спали на полу. Родительскую кровать с никелированными спинками и шишечками – мать только лёжкой своей и удержала от продажи. И два по полмешка книг... Всё "поселили" в амбаре Смирновых. В бывшей квартире Трюкиных сельсовет делал ремонт, кому–то она уже предназначалась, хотя ни ребят, ни Нэлю из дома ещё не выписывали – Семён Михайлович цепко держал их документы и просил подождать до возвращения ребят. Это вызывало ожесточённый спор в сельсовете – "всё равно в детдом их определим, они ж без родительского попечения". Но Семён Михайлович стоял на своём, его поддержали в райкоме партии – там когда-то их отец состоял членом парткома и был на хорошем счету. Правда, после объявления его "дезертирства" нашлись люди, которые этим козыряли. Но после получения похоронки все вопросы, естественно, отпали.

 

В конце лета, под вечер приехал к Смирновым на своей таратайке Семён Михайлович.

Было воскресенье, картошку в огороде уже выкопали.

Митька в этот день с другом Лёнчиком ещё с раннего утра отправились на рыбалку, на речку, вверх по течению, на “свою” дальнюю заводь. Шли, наверное, около часа, но оно того стоило.

Митька вернулся с рыбалки довольный. Улов был хороший, да ещё Лёнчик отдал половину своего. Мать Лёнчика не могла есть свежую рыбу - её тошнило, и лицо покрывалось пятнами. Поэтому он всегда оставлял несколько рыбёшек для кота и себе на жарку, остальное отдавал Митьке. А тот снабжал его крючками и червями - в Митькином огороде они водились в изобилии, а в Лёнчиковом почему-то их почти не было. Мать всегда говорила Митьке, что надо быть благодарным и щедрым - не стараться получить что-нибудь на шермачка. Лучше больше отдать, чем получить, а не наоборот. И Митька всегда старался в своих делах соблюдать справедливость, как сейчас бы сказали — “паритет”.

Ещё в сенях через приоткрытую дверь он услышал стрекот швейной машинки — мать опять что-то шила, а вернее, перешивала для растущих малышей из своей одежды и из каких-то приобретённых еще до войны кусочков ткани и вещей.

— Мам, пусть Нинка рыбу почистит, сегодня много наловилось.

— Нина на речку ушла бельё прополоскать и с ребятишками поплескаться в последние летние денёчки, — ответила из комнаты мать. — Положи, я сейчас выйду почищу. Вот немножко тут ещё прострочу. А то завтра Нэле в детсад не в чем пойти.

— Ладно, мам, сам почищу.

Всё, что касалось Нэльки, как-то не то болезненно, не то сладко отзывалось в Митькином сердце.

Кот уже был тут как тут, заранее облизываясь.

В воротах звякнул колокольчик.

Митька выглянул в окно. В калитку входил Семён Михайлович с корзинкой в руках.

— Мам, — крикнул Митька. — Семён Михалыч пришёл.

Мать вышла как раз к стуку в дверь.

— Входите, входите, Семён Михайлович!

Он вошёл, загадочно и заговорщицки улыбаясь, прошёл к столу, поставил корзинку на скамейку.

— А, рыбка! Ну вот кстати! Жарь, хозяйка, свежий улов!

     Мать уже разжигала примус, готовила рыбу к жарке.

Семён Михайлович спросил, где ребятишки, кивнул, услышав ответ, и стал выгружать содержимое корзинки. На столе появились полбуханки чёрного хлеба, полбуханки белого (пеклеванного, то есть из отсевной ржаной муки), пачка американского галетного печенья, пачка настоящего чая, кулёчек с кусковым сахаром... Митька с удивлением взирал на появлением этих неслыханных сокровищ. Наконец появилось вообще чудо — небольшое кольцо копчёной колбасы! И венцом всего оказалась... бутылка портвейна. Это было уж слишком. Непьющий Семён Михайлович!...

Тем временем аромат жареной рыбы, перебивавший даже запах хлопкового масла, на котором она жарилась, наполнил кухню. Митька сбегал в огород, принёс последние редиски, свежие огурцы, достал из погреба малосольные. Мать поставила на стол сковородку с рыбой, Семён Михайлович нарезал аккуратными ломтиками колбасу, говоря при этом:

— Был вчера в области, раздобылся. Там коммерческий магазин организовался. Ну, что, дорогие товарищи Смирновы, прошу за стол.  За моё сообщение и выпить не грех. Вернее, наоборот — грех не выпить! — весело балагурил он, открывая бутылку и наливая в чаплажки вино матери и себе. Мать наконец оторвалась от приготовлений:

— Что стряслось, Семён Михайлович? Внук, что ли, очередной родился?

— Бери выше, Полинушка! Два внука! — Он подхватил Полину за талию и стал кружится с ней по маленькой кухне, напевая какой-то вальс, ловко увёртываясь и её увёртывая от разных углов и препятствий — Два внука!

— Близняшки? Поздравляю!

—   Не совсем так!

—  Как это? Но всё равно поздравляю!

—  Ты ещё не знаешь, Полинушка, с чем поздравляешь, - говорил он, продолжая кружить её.

— Ну, так не томите душу, поведайте!

— Сейчас, сейчас, вот за стол сядем!

Наконец Семён Михайлович угомонился. Все сели за стол. Он поднял чаплажку и встал сам:

— Не один внук, а сразу два: Вася и Коля! Вот! - и с хитрецой взглянул на Полину и Митьку. Те, ничего не понимая, молчали.

— Освободили ребят подчистую, завтра поеду встречать.

— Что, апелляция сработала? Как это? — обрадовано воскликнула мать.

— Можно сказать — почти. Понимаете, дело в том, что где-то кто-то, как у нас частенько водится, перестарался. Когда апелляцию стали в военном ведомстве рассматривать, в документах не было номера нашего молокозавода, как военного объекта. Ну, покопались, и оказалось, что никакой он не военный объект, мало ли что по военному заказу делает. Вон у нас промкомбинат белье армейское шьёт, так он же не объявляется военным объектом. Тогда бы и нас над причислять - мы вон сколько лошадей обследовали и вырастили в ЛСА - фонд Лошадь Советской армии. Ну, а раз так — передали дело в гражданский суд.

А там посмотрели, это уже благодарить надо нашего адвоката, которого мы в районе как-то не очень и привечали, молодой ещё. Так вот раскопал он, что ребята по своему делу подпадают под действие наркоматского приказа "о прекращении уголовного дела по незначительным преступлениям с лиц до 15 лет"2. Ну, и приняли решение дело прекратить, ребят отпустить и никакой судимости не числить. Но... передать ребят можно только родителям или опекунам, или всё же в детдом...

... В общем, оформил я на них опекунство и завтра еду их забирать.

— Семён Михалыч, так вам уже 70 лет! Как разрешили?!

— В порядке исключения. Я же все пороги оббил, с секретарём райкома партии говорил и с председателем райисполкома. Один только председатель сельсовета надулся - они уже дом кому-то предназначили, а у меня документики ребячьи — то есть, за погибшим на фронте сержантом Трюкиным квартира числится...

— А Нэлька как же?

— Пусть пока за тобой, Полина, а дальше видно будет. Просто всё так стремительно раскрутилось, что одним махом сразу не решить. Разберёмся!

— Она меня уже мамой назвала. Правда, вместе с моими. У тех привычка — как прихожу, бегут с криком: "Мама пришла!" Ну и она вместе с ними — "Мама пришла!..."Ну, так, по отдельности пока не слышала.

— Ну и прекрасно! Не дадим пропасть семье Трюкиных! Ваську заставлю экстерном3 за семь классов сдать, он парень башковитый и не ленивый, только жизнь его хорошо помяла. В веттехникум отправлю, пусть по отцовской линии пойдёт. Слышь, книги-то отцовские по ветеринарии и все его записи с курсов сохранили! Не зря! Да, там, во втором мешке ты не посмотрела? Детские книжки. Библиотека неплохая у Сергея была, всё продали, а детские книжки сохранили! Николай пусть доучивается по-человечески.

— Постойте, Семён Михалыч! Вы что, их с собой в город берёте?

— В какой там ещё город! Здесь жить будем! В Сергеевом доме!

— А Елена Александровна?

— Приедет. Она там уже со всеми перессорилась, с дочерью и с зятем — не городская она, а они не сельские. Одно дело — в гости приезжать и гостей принимать, другое — жить вместе. Так что приедет, всё постепенно образуется... Эх, заживём! На рыбалку ходить с парнями, с внуками наречёнными4 будем, на охоту! Серёгино ружьё у меня — перед уходом принёс — малы ещё сыновья, забоялся, чего бы не вышло! Война кончится — съездим в Белоруссию, на безымянную могилку здешнюю земельку положим.

 С речки под руководством Нины весёлой стайкой вернулись младшие. Нэлька с порога побежала к Семёну Михайловичу:

— Деда!

__________________________________

  1. Отгонное пастбище - на котором скот, главным образом овец и молодняк крупного рогатого скота, пасут без пригона в хозяйство.
  2. Приказом НКЮ СССР [Наркомат юстиции] от 19 июня 1943 г. № 50 судам давалось право прекращать уголовные дела несовершеннолетних, не достигших 15 лет, привлечённых к уголовной ответственности за мелкое хулиганство, мелкие кражи и другие незначительные преступления с передачей детей на попечение родителей, опекунов или, в случае необходимости, направлением в трудовую воспитательную колонию.

 

  1. Экстерном – возможность получить документ об образовании, сдав соответствующие экзамены, не занимаясь в школе. - этолюбое обучение за пределами за пределами официальной программы. 
  2. Наречённый -. Официально объявленный, признанный таковым; названый.

 

 

Просмотров: 144

Еще нет ни одного комментария. Вы можете добавить его первым!