За горами, за лесами. Окончание

Окончание. 

 

"СЕКРЕТ НА СТО ЛЕТ"

Было невероятно: Евгений Митрофанович разгадал наш код! Буква в букву, слово в слово рас­шифровал весь текст — и это по­трясло нас. Нам казалось, что раз­гадать код невозможно, а Евгений Митрофанович сделал это мень­ше, чем за час.

А началась эта история в тот день, когда мы выпускали стенга­зету. Нет, даже раньше...

Был сентябрь 1945 года. Мы — пятиклассники. Весной распроща­лись с начальной школой.

Из барака наша школа снова перебралась в старое четырех­этажное здание красного кирпи­ча. Кругом все покрашено свежей масляной краской: стены — голу­бой, пол — суриком, классная дос­ка — лаково-чёрная. После тес­ного и приземистого барака ка­залось, будто мы очутились во дворце. И заветный четвёртый этаж с таинственными кабинета­ми химии и физики — теперь наш. И учителя — по каждому пред­мету отдельно.

...Мы не слышали звонка на урок и не заметили, как в класс вошла Лисичка — наша классная руководительница. Она препода­вала биологию. А Лисичкой мы её прозвали за то, что у неё был ост­рый носик, тоненький голосок, и, кроме того, она всегда хитро щу­рила глазки.

Лисичка пришла не одна, ря­дом с ней стояла незнакомая де­вочка. Раскрасневшиеся, запыхав­шиеся, мы расползлись по партам.

Лисичка сощурила глаза:

— Так вы готовитесь к уроку?!

Она подождала, пока стало тихо, и прежде, чем покинуть класс, представила девочку:

—  Яна Полиневич будет учить­ся в нашем классе.

Новенькую посадили на тре­тью парту, прямо передо мной — белобрысая голова с короткими косичками вразлёт.

Вошёл историк Евгений Мит­рофанович.

Евгений Митрофанович — де­мобилизованный офицер-танкист. Орденские планки на кителе с ле­вой стороны и нашивки за ране­ния с правой. Половина лица у него в серых крапинках — след от ранения.

Историк сделал перекличку по журналу. Новенькой в списке не было, но Евгений Митрофано­вич заметил её и спросил — кто она, из какой школы переведена.

  • Я не из школы, — сказала новенькая, вставая за партой. — Я из детского дома.
  • Ты там кончила четвёртый класс?
  • Да. Но теперь я живу с бабушкой.
  • А где твои родители?
  • Мама погибла при бомбёж­ке, а папа ещё в Германии. Он дол­жен скоро приехать за нами, и мы вернёмся домой, в Белоруссию.

Евгений Митрофанович вы­слушал Яну, а когда она кончила, стал говорить о войне, о танко­вых атаках, о разведке боем, об освобождении Праги, о своих то­варищах-танкистах, многие из ко­торых не вернулись...

— Давайте, — сказал Евгений Митрофанович глухим, торжест­венным голосом, — почтим память

тех, кто погиб, минутой молчания!

Мы встали. Никогда на уроке не было такой тишины. И урока такого у нас никогда не было.

Прозвенел звонок. Евгений Ми­трофанович посмотрел на часы.

—  То, о чём мы сегодня гово­рили, когда-нибудь станет истори­ей. Новый параграф выучите дома сами.

На перемене девчонки окру­жили новенькую. Она говорила немного странно: вместо "я" произносила "а" — "отрад", "по-радок". И ещё картавила.

Митяй ни с того ни с сего вдруг прицепился к новенькой:

—  Эй, ты, скажи "кукуруза". Чё, не можешь? Тогда скажи "кугочка".

И тут вдруг Яна схватила Митяя двумя пальцами за нос:

—  А ну, скажи: "Простите меня, я больше не буду!"

Митяй вытаращил глаза, загундосил. Яна отпустила его и ска­зала:

— А теперь вытри нос.
Митяй забился в угол и долго ещё бурчал оттуда.

Этот случай заставил всех па­цанов относиться к новенькой с уважением, а девчонки, так те пря­мо в рот ей заглядывали, когда она о чём-нибудь рассказывала.

Следующий урок — ботаника.

Прибежала Лисичка, с ходу отчитала дежурных за то, что таб­лицы не приготовлены, и стала са­ма развешивать разноцветные картинки с изображением тычи­нок и пестиков. Прошлась по ря­дам, заглядывая в парты. Она ужасно любила выуживать из парт посторонние книги и предметы.

Потом Лисичка вызывала к доске, объясняла новый урок — что-то о размножении цветов, о пыльце, пчёлках и бабочках, но слушал я в пол-уха, потому что думал о Евгении Митрофановиче, о своём отце, о новенькой, которую звали необычным именем — Яна.

У новенькой на затылке пушис­тые белые колечки. И лопатки тор­чат, как топорики. Она всё время по­дёргивает плечами и грызёт ногти.

Витька о чём-то спросил меня, я не ответил. Он толкнул локтем в бок, я отмахнулся. Тогда Евдо-кишка подсунул мне записку, в которой утверждал, будто я "втю­рился" в новенькую. Я скомкал бумажку и затолкал в парту. Вить­ка написал новую. Я, чтобы не ос­таться в долгу, постарался ответить позлее. В конце концов Лисичка заметила нашу возню и велела нам выйти к доске.

— Евдокимов, — сказала Ли­сичка, — положи на стол то, что у тебя в руке.

Витька показал пустую ладонь.

— Нет, другую, — настаивала Лисичка.

Витька незаметно выронил записку, на которую я тут же на­ступил, показал другую ладонь.

Лисичка прищурилась.

  • А в кармане?
  • И в кармане ничего.

— Что ты ему передал? — спросила она меня.

—       Ничего, — солгал я.
Лисичка стала обыскивать на­ши карманы.

На пол с грохотом посыпа­лись: битка для игры в "чину" и "жошка" из овчинки — мои, ко­робочки с перьями и резинка для стрельбы бумажными пульками — Витькины.

— Вот чем вы занимаетесь на уроках? Играете этими безделуш­ками! Пусть придёт отец, — сказала она Витьке. — Твоей материя сама скажу, но, видно, она на тебя не может повлиять.

С Витькой мы поссорились. Надо же вообразить такое, буд­то я влюбился в новенькую! Ни­сколько! Будто уж и подумать нельзя о человеке и посмотреть в его сторону...

Вечером, сам не знаю как, я очутился возле дома, где жила новенькая. Мысль, что я могу стол­кнуться с ней нос к носу, страшила и радовала меня. Но в тот вечер Яна не вышла, и я её не видел.

На другой день я не стал за­ходить за Витькой, как обычно, а намеренно сделал крюк и оказал­ся возле Яниного дома. Дождал­ся, когда она вышла, и, прячась за сараями, поплёлся следом за ней.

Я не знаю, существует теле­патия или нет,— наверное, суще­ствует, потому что, когда мы вышли на Высоковольтную улицу, Яна оглянулась. Я хотел свернуть в сторону, но она крикнула:

— Здравствуй! Ты в школу?

И мы пошли вместе. Не заметили, как очутились возле школы. На крыльце стоял Витька Ев­докимов и глуповато-удивлённо смотрел на нас. Он никак не ожи­дал увидеть меня рядом с Яной. Я напустил на себя безразличный вид и, поравнявшись с ним, не­брежно произнёс:

  • Здорово, Евдокишка!
  • Чё ты за мной не зашёл? — В голосе Витьки слышалась обида.
  • Понимаешь, — начал врать я, — мать велела мне купить талон­чиков на горячую воду.

В то время горячую воду в кипятилке давали только по та­лончикам, а талончики продавали в банной кассе.

Витька не поверил мне.

— Заливай!

—  Вот хоть кто буду! — не моргнув глазом, побожился я.

Яна скрылась в парадном. Я взглянул на Витьку и понял: он завидует мне.

В нашем классе ещё никто по-настоящему не дружил с девчон­ками. Только петушились. Однаж­ды Витька надумал залезть в класс по пожарной лестнице и очутился... в кабинете директора. А Митяй на виду у всех сиганул через лужу, да силёнок не хвати­ло — вляпался в грязь.

Посылали девочкам записки. И ещё повально увлекались аль­бомами, в которые записывали стихи и песни, рисовали целую­щихся голубей, загибали уголки с "секретами"; "Секрет на сто лет. Кто откроет уголок без спроса, тот останется без носа". А в секрете стишки: "Пройдёт, быть может, мно­го лет, и мы не встретимся с тобою, но эти песенки мои напомнят обо мне порою". И ещё много вся­кой ерунды, к которой мы тогда относились очень серьёзно.

Однажды, когда мы уже дру­жили, я показал Яне свой альбом и попросил написать что-нибудь 

на память. Яна вернула мне аль­бом и сказала:

—  Неинтересно. Хочешь, я тебе марки подарю? Или какой-нибудь красивый камень? — И Яна пока­зала мне свои коллекции.

Но всё это было потом. А в тот день, когда я впервые появился возле школы рядом с Яной, Вить­ка завидовал мне.

  • Хочешь, вместе будем с ней дружить,— предложил я.
  • Ладно, — согласился Вить­ка, и я понял, что он окончатель­но капитулировал. — Только с записками надо поосторожнее.
  • А знаешь, — сказал я, — давай придумаем какой-нибудь шифр, чтобы никто другой не смог прочесть.
  • А как? — не понял Витька.
  • Ну, код какой-нибудь... Как у партизан или разведчиков.
  • Цифрами, что ли?
  • Можно цифрами, а можно знаками — иероглифами.

Так у нас появился свой соб­ственный код, и мы с Витькой без конца переписывались. Потом мы поделились нашей тайной с Яной и стали обмениваться записками втроём.

Мы хорошо дружили. Яна — мировая девчонка и, надо сказать, особенная. Она единственная из нашей школы играла в шахматы, и не как-нибудь, а давала фору многим пацанам. На школьном шахматном турнире она заняла третье место, а могла бы и второе, если б не "зевнула" в последней партии с тем семиклассником, кото­рый обошёл её всего на пол-очка.

А логические задачки по арифметике?

Помню, решали одну такую задачку: "Бутылка с пробкой сто­ит 11 копеек. Бутылка дороже пробки на 10 копеек. Сколько стоят бутылка и пробка отдель­но?" Ну, все кричат, что пробка стоит одну копейку, а бутылка — десять. Учительница говорит: не­верно. Мы — спорить.

—   А чё тут думать? — кри­чит Витька. — И так всё ясно!

  • Ясно, да не всё. Вы вду­майтесь хорошенько: бутылка д о р о ж е пробки на 10 копеек. По­нимаете? Дороже! Значит?..
  • Значит, пробка стоит пол­копейки, — ответила Янка.

Мы все опешили, уставились на неё.

Через месяц после того, как Яна появилась в нашем классе, её выбрали председателем совета отряда, а потом и председателем пионерской дружины школы.

Был однажды такой случай: Петруся хотели избить. В сосед­нем классе учился один пацан, отчаянный задира и ворюга по прозвищу Утконос. Каждый день после уроков он подкарауливал кого-нибудь за углом школы, что­бы "отметелить" и, если удастся, отобрать деньги. Утконоса все боялись, потому что он носил в кармане бритвочку.

А Петрусь был тихоня, его все­гда обижали. Он плохо рос, его все за третьеклассника принима­ли. Мы с Витькой вставали на его защиту, а в тот раз Петрусь ушёл домой без нас. Утконос с Митяем встретили его за школой и нача­ли колотить сумками. Пацаны глазели издали. И только Яна отбросила в сторону свой порт­фель, рванулась к Утконосу и ста­ла яростно на него нападать.

Как-то мы сидели у Яны дома и выпускали дружинную стенга­зету. Передовицу писала Яна.

Свою статью о подвигах юных героев она назвала "С кого брать пример?" Сильная статья!

В других колонках мы поме­стили заметку о лучшем отряде и одно из писем Яниного отца с фронта. Поместить письмо — Витькина идея. Яна сначала не согла­шалась, говорила, что неудобно, будто она хвастается своим от­цом, но мы начали настаивать:

—   Ничего особенного. Лю­бой может гордиться отцом-гвар­дейцем.

Яна согласилась, но только без фамилии. Решили назвать: "Письмо гвардейца".

В заключение мы обычно ри­совали ребусы, головоломки и шарады, но ничего подходящего в этот раз не нашлось. И тут мне в голову пришла мысль: « А что, если поместить шифровку?»

Мы взяли из хрестоматии пер­вый попавшийся текст, кажется из Тургенева, зашифровали нашим кодом, а внизу добавили: "Кто разгадает шифровку, получит приз". Написали просто так, для азарта, потому что были уверены, что никто не расшифрует, да и приза-то у нас никакого не было.

На другой день вывесили га­зету в школьном коридоре. Со­бралась толпа. Читали не только ребята, но и учителя. Подошли директор школы и завуч, похва­лили, а директор, указывая на шифровку, спросил:

—  Что вы там понаписали, фантазёры?

  • Разгадайте, — сказала Яна. — Получите приз.
  • Ну и ну! — улыбнулся ди­ректор.

К газете подошёл и Евгений Митрофанович, прочёл все замет­ки, а шифровку долго изучал.

В тот день последним уроком у нас была история. Евгений Мит­рофанович загадочно посмотрел в нашу сторону и начал урок.

Когда прозвенел звонок и все ринулись из класса, Евгений Мит­рофанович попросил нас остаться.

—  Молодцы! Газета получи­лась интересная. Ну, а шифровку вашу... — он таинственно улыбнулся, — я разгадал!

  • Как?! Не может быть! — воскликнул Витька.
  • А вот так. Гоните приз.
  • Вы нас разыгрываете, — сказала Яна.
  • Нисколько. Вот ваш текст, — и он протянул нам исписанный листок, где слово в слово повто­рялся отрывок из хрестоматии.
  • Ну, а если б мы закодиро­вали другой текст, — сказал я, — не из книжки, не из учебника, а из головы — вы бы тоже разгадали? — Думаю, что да. Учёные научи­лись читать древнейшие письме­на. На это уходили годы, а иногда и целые жизни. Ну, а у вас совсем всё просто.
  • Как же — просто? — не­доумевал я, задетый за живое.
  • Да так, давайте разберём­ся: слова состоят из слогов? В каж­дом слоге обязательно одна глас­ная буква? Кроме того, тут пред­логи, частицы, отдельные одно­сложные слова, и в них тоже глас­ные буквы. Вот я и начал искать сначала гласные буквы, а потом уж по смыслу всё остальное.

Мы внимательно слушали.

— Вы, наверное, были развед­чиком? — спросил я.

—  Приходилось, — сказал Евгений Митрофанович, — но де­ло не в этом. Нужно хорошо знать  законы развития языка. Историю. Археологию. И вообще — нужно очень много знать, друзья мои! И нужно учиться мыслить.

"ШВАЙ"

За окном раздался свист. Я выглянул — там стоял Митяй и призывно свистел.

С некоторых пор он стал под­лизываться ко мне и зачастил к нам в барак. Я совсем не старал­ся поддерживать с ним приятель­ские отношения, даже наоборот, но Митяй навязывался в дружки.

В школе мы теперь учились в разных классах. Он и там всё время бегал ко мне на переменах.

Я высунулся в окно:

  • Чего тебе?
  • Айда на улку. В "швай" играть.

Из-за пояса Митяй вытащил трехгранный напильник, это и был швай. Игру эту мы любили: бро­сая швай, острым концом напиль­ника нужно было попасть внутрь металлического кольца (сто оч­ков) или отбить кольцо, тогда каж­дая длина швая от места, где он воткнулся в землю, до кольца равнялась пяти очкам, или, что самое трудное, так воткнуть швай в землю, в середку кольца, чтобы оно, звеня и вращаясь, вылетело через верх — тогда тысяча очков и ты победитель!

Я играл плохо, почти всегда проигрывал. Может, потому Ми­тяй и приходил к нам в барак, что ему нравилось у меня выигрывать.

— Ну, выйдешь? — спросил Митяй.

Я захлопнул учебник, закрыл дверь комнаты изнутри на задвиж­ку (чтобы не брать с собой ключ), вылез в окно и притворил за со­бой створку.

К нам присоединился и Витька.

А Митяй уже вращал на швае кольцо, оно позванивало, манило и вселяло в меня надежду: "Ну, сейчас-то выиграю!"

Мы выбрали площадку рядом с огородами, где земля помягче, без камней и золы, и начали иг­рать. Мне, конечно, сразу не по­везло. Митяй обогнал меня на триста пятьдесят очков, Витька — на сто двадцать пять. И чем боль­ше мне хотелось отыграться, тем хуже у меня получалось. Я давно это заметил. И потому стал себя уговаривать, что вовсе не хочу вы­играть, что мне совершенно безраз­лично, но на самом деле очень — ну просто даже очень! — хотел выиграть. И всегда проигрывал.

Первым вышел Митяй, у него даже двадцать пять очков оказа­лось лишних. Потом тысячу пять очков набрал Витька, в то время как у меня было всего четыреста тридцать.

Но главная беда заключалась в том, что мне предстояло ещё зуба­ми вытаскивать из земли колышек.

Митяй нашёл щепку, достал из кармана перочинный ножичек и вы­стругал из щепки колышек в палец длиной и в полпальца толщиной.

Колышек они стали забивать в то же место, где мы втыкали швай. Место было очень невы­годное: земля мягкая и, кроме того, с ямкой.

Я говорю им:

— Вбивайте в бугорок.
А Митяй ни в какую:

— Ишь ты, какой ушлый! Куда швай — туда и колышек. — И стал забивать первым.

Ему полагалось бить по ко­лышку шесть раз, а Витьке — пять; по одному разу за каждую выиг­ранную сотню очков.

Митяй — я ему этого никогда не прощу! — бил изо всей силы. Он явно наслаждался. Я молил о том, чтобы колышек сломался, тогда они не смогли бы забить его глубоко в землю.

После шести ударов колышек торчал над землёй всего с но­готь. Теперь настал Витькин че­рёд забивать. "Неужели, — поду­мал я, — Витька совсем вколотит его в землю? Если так, то он са­мый распоследний предатель!"

Витька медлил. Я ещё надеял­ся, что он откажется от своих пяти ударов. И он бы, может, отказался, но Митяй — и этого я ему тоже никогда не прощу —   настаивал:

— Бей!

И Витька стал бить.

Бил он не сильно. Один раз Витька промазал. Может, случай­но, а может, нарочно.

Но тут уж заговорило моё самолюбие.

— Бей! — говорю. — Не стес­няйся.

И Витька больше не мазал. И хотя бил он не сильно, колы­шек всё же вошёл ещё глубже в землю и теперь торчал совсем маленький кусочек.

—  Теперь тащи! — сказал Митяй, гоготнув.

Я хотел немного разгрести землю вокруг колышка, но Митяй запротестовал:

—  Руками нельзя! Зубами тащи.

Я попытался ухватиться зуба­ми за колышек, но подбородок и нос упирались в края ямки и ни­как не давали зацепиться. Тогда я стал раздувать землю. Дул изо всей силы, но земля была жир­ная. Я снова попытался ухватить зубами верхушку этого проклято­го колышка, исцарапал подборо­док и нос, готов был разреветься от злости и досады. А Митяй ещё подзуживал:

—  Тащи, тащи!

В конце концов я всё же вы­тащил колышек.

  • Может, ещё сыграем? — Митяй ехидно ухмыльнулся.
  • Сыграем!

Мне ужасно хотелось отыг­раться и заставить Митяя также тащить деревяшку. Эх, если б только мне удалось выиграть! Тогда бы я отомстил ему за всё сразу. Но я снова проиграл. И снова ковырял носом землю, а Митяй злорадно смеялся. Как я его ненавидел!

Времени прошло, наверное, несколько часов. Пришла с ра­боты мама. Дверь она не смогла открыть и пошла искать меня за бараками.

— На кого ты похож? Что ты делал? У тебя же всё лицо в гря-зи и крови! — ужаснулась мама.

Я пытался объяснить, что мы играли в "швай". Но она никак не могла понять, что это за игра. В конце концов сказала:

— Дурацкая игра! Чтобы это было последний раз.

Я и сам дал себе слово, что в "швай" больше никогда-никогда в жизни играть не стану.

За два шарикоподшипника для самоката я выменял у одного па­цана великолепный швай и коль­цо и часами тренировался где-нибудь за сараями, на огороде, на мягкой земле, на глинистой, с зо­лой и камнями. И ещё я налов­чился без промаха забивать ко­лышек — тоже в любую землю. Я готовился к решающей встрече с Митяем.

Нет, я не вызывал Митяя на поединок. Он, как обычно, пришёл сам и, заложив свои грязные паль­цы в рот, высвистал меня на ули­цу.

Митяй бросил монетку: начи­нать выпало мне.

Я взял в руки швай и стреми­тельным броском метнул его в кольцо. И сразу выбил "сотню".

Митяй удивлённо покосился.

Я метнул швай второй раз — и снова выбил "сотню".

Митяй нервно захихикал.

Вокруг уже собрались пацаны.

В третий раз метнул швай: коль­цо, как по спирали, взвилось вверх по напильнику и отлетело прочь!

Митяй продолжал растерянно улыбаться, отвесив нижнюю губу. Он не мог прийти в себя от нео­жиданности.

— Готовь колышек, — сказал я небрежно.

Митяю ничего не оставалось делать, он достал перочинный ножичек и пошёл искать щепку. Он умышленно готовил гнилой колы­шек. Я не стал спорить.

— Готово? — спросил я. — Начнём забивать.

А бить мне предстояло це­лых двенадцать раз!

Первые два удара я сделал по колышку слегка, чтобы он поровнее вошёл в землю. За следую­щие три или четыре удара я во­гнал колышек вровень с землёй.  Ещё двумя — послал колы­шек вглубь, так что теперь и за­цепиться-то было не за что. А у меня ещё оставалось несколько ударов.

—       Теперь тащи! — сказал я.
Митяй встал на колени и тоск­ливо посмотрел на ямку в земле.

  • Как же тащить? — спросил Митяй.
  • Зубками, Митя, зубками!

Митяй начал вертеться на ко­ленях вокруг ямки, не зная, как подступиться. Пацаны окружили нас и ждали. Митяю некуда бы­ло отступать.

Только я мог ему простить, "скостить" — как мы выража­лись. Митяй заискивающе погля­дывал на меня.

— Ладно! — сказал я. — Скощаю. Но знай, я играл с тобой последний раз.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В СТРАНУ ДЕТСТВА

В сорок седьмом году нам с Витькой исполнилось по четыр­надцать, и перешли мы в седьмой класс.

Витька увлекался марками и монетами, или, как он важно го­ворил, филателией и нумизмати­кой. Немало марок ему подарила Яна, когда уезжала в Белоруссию. Витька мечтал собрать самую луч­шую в мире коллекцию монет и марок, разбирался в валютах и даже знал, где и когда бывала де­вальвация. Он всегда таскал с собой небольшой самодельный альбомчик с "обменным фондом" и при случае устраивал торги. Па­цаны с любопытством собирались вокруг него и тыкали в альбом свои носы, а Витька важно объяс­нял: Перу, Чили, Гватемала.

Я увлекался минералами. То­же Янкино влияние, Моя коллек­ция разместилась в пяти картон­ных коробках из-под ампул. Каж­дый камешек лежал на вате в от­дельной ячейке, на стенке была приклеена табличка с названием на русском и латинском языках. Всё было вполне научно и со­лидно, как полагалось по "Опре­делителю минералов". Правда, у меня не было ни алмазов, ни руби­нов: были только разные сорта гранита, мрамор нескольких цве­тов, слюда, полевой шпат и прочее.

Я мечтал пройти вдоль и по­перёк весь Ильменский заповед­ник и вообще весь Урал. Иногда мне даже снилось, как я с геоло­гическим молотком в руках и рюкзаком за плечами взбираюсь по каменистым кручам, отбивая от скал кусочки пробы.

Правда, это не мешало мне иногда получать двойки по есте­ствознанию и географии, как, впро­чем, нумизмату Витьке по истории.

Нельзя сказать, что мы всё время занимались только свои­ми коллекциями. Мы увлекались футболом, жгли костры на огоро­дах, рыбачили.

Одно время я очень много рисовал, ещё ходил в математи­ческий кружок, потом в хоровой и драматический сразу.

Каждое моё увлечение мама встречала с неодобрением:

  • Опять что-то новое? Никак ты не можешь заняться чем-ни­будь одним и серьёзно. Так из тебя ничего путного не выйдет. Книг ты совсем не читаешь...
  • Читаю.

После "Трёх мушкетёров" мы сделали себе деревянные шпаги и убивали друг друга по сто раз в день.

  • Я тебя первый убил! — кри­чал Витька.
  • Вот и врёшь! Ты ещё толь­ко нацеливался, когда я попал тебе прямо в грудь.
  • Ой, ты! — тянул Витька. — Хочешь снова?

И мы сражались, как заправ­ские Атосы и Портосы, только щепки летели...

С тех пор прошло немало лет.

С Витькой... Виктором Васи­льевичем мы видимся очень ред­ко. Витька стал преподавателем.

Из меня геолога не получилось. Работаю инженером на заводе.

Году в шестидесятом я помо­гал маме переселяться в новый многоэтажный дом. Наш барак, как и все остальные во Времен­ном поселке, списали на слом.

Когда мы выносили вещи и грузили их на машину, мама от­крыла старую плетёную корзину с крышкой, похожую на сундучок, и достала оттуда коробки из-под ампул, перевязанные бечёвкой.

  • Узнаёшь? — спросила она.
  • Ой! Да это же мои минералы! Как они сохранились до сих пор?

Я развязал бечёвку и открыл одну из коробок: на запылённой вате лежали кусочки гранита и кварца, а на стенках ячеек были наклеены пожелтевшие полоски с надписями на русском и латинс­ком языках...

Комната после того, как из неё вытащили все вещи, как-то сразу обнажила свою ветхость. С потол­ка, словно стараясь дотянуться до пола, свисал провод с патроном без лампочки. На стенах, точно морщины, темнели трещины. Воз­ле печки с выпирающими кирпи­чами стояла пустая бутылка из-под керосина с пробкой,свёрну­той из газеты...

Мама пошутила, что теперь не сможет жить без печки и копоти, без того, чтобы не таскать в вёд­рах воду из кипятилки. У неё вздрагивали губы...

Шофёр неторопливо посиг­налил.

Я взял маму под руку, и мы вышли на улицу.

Я прощался со страной мое­го детства.

Словарик

Сурик — природная краска красно-коричневого или красно-оранжевого цвета.

Девальвация — законодательное уменьшение золотого содержания (то есть стоимости, курса) собственной де­нежной единицы страны по отношению к валютам других стран, связано с вне­шним рынком. При этом количество вы­пущенных в стране денег не изменяется. При инфляции обесценивание денежной единицы происходит на внутреннем рын­ке в связи с выпуском большого количе­ства денег (эмиссией).

Повесть публикуется потексту книги "ЗА ГОРАМИ, ЗА ЛЕСАМИ", напечатанному в Журнале "Тропинка"  с некото­рыми сокращениями (с разре­шения автора) в №№ 2,3,4,5,6 за 1998 г.

.

 

 

 

 

 

 

 

 

Просмотров: 610

Еще нет ни одного комментария. Вы можете добавить его первым!