За горами, за лесами, продолжение 1

НОВОСЕЛЬЕ

Осенью тётя Груня решила продать свой дом.

Урожай в тот год был неважный. Картошки накапывали всего по одному-полтора мешка с сотки, да и то некрупной — "горох на семена".

Раньше, когда мы жили на Украине, я не помню, чтобы мы часто ели картошку. Мама или бабушка приносили с рынка баклажаны, кабачки и всякие другие овощи. А здесь, на Урале, картош­кА — самый главный продукт. Нет картошки — значит нечего есть. Даже помидоры и огурцы очень плохо вызревали, не хватало тёплых солнечных дней. А таких яблок и груш, полная ваза которых всегда стояла у нас дома на буфете, здесь не было и в помине. Фрукты, рассказывали, — привозились изда­лека, из Средней Азии. А когда началась война — совсем исчезли.

В палисаднике у тёти Груни, как раз под нашим окном, росла одна-единственная яблонька. Весной она зацветала пышным бело-розовым кипеньем, но осенью приносила маленькие, величиной с укра­инскую вишню яблочки, которые назывались ра­нетками. Мне очень нравились эти терпко-кислые зеленоватые плоды.

Из ранеток тётя Груня варила варенье. Но это раньше, до войны. Теперь же большую часть урожая она продавала стаканами на рынке или у заводской проходной. Мне иногда разрешалось полакомиться с ветки.

У тёти Груни в деревне жил престарелый брат с семьёй и ещё какие-то "сродственники". Прожив нелегкую зиму сорок первого года и собрав осенью неважный урожай, она решила продать свой "пятистенник" и перебраться к брату в деревню, где, как она говорила, будет легче "перебиться".

О своем намерении тётя Груня сказала маме месяца за два, сказала робко, со вздохом, потому что понимала, что ставит нас в трудное положение.

Мама много раз ходила на приём к начальнику квартирного отдела, пока не вмешалось цеховое руководство, и маме выдали ордер на подселение в барак.

Барачные застройки, именуемые Временным по­сёлком, расположились рядом, через дорогу.

Я знал, что пацаны Линейного и Временного враждовали между собой, устраивали драки, и боялся, что барачные пацаны будут ко мне приди­раться.

Переселялись мы в октябре, когда начались дожди. Осеннее ненастье принесло распутицу. Ни в одном из посёлков не было тротуаров. Лишь кое-где от дома к дому вились насыпные тропинки из шлака и щебня. В самые сильные дожди дороги заливало бурой кашицей, и машины натужно ползли, оседая на ухабах и колдобинах. А по обочинам, увязая по колена в грязи, брели усталые люди. Вязкая глина толстым слоем налипала на подмётки.

Сначала мама хотела нанять машину или под­воду, но по такой грязи ни один шофёр не возь­мётся ехать, а подводу тоже не удалось достать. Перевозились на двухколёсном ручном транспорте. Вся наша утварь — железная кровать с досками, тум­бочка вместо стола, две табуретки, чемодан и два узла с постелью и другими вещами — уместилась на хозяйственной повозке, какие имелись в каждом дворе. И хотя добра было немного, помочь нам пришли почти все соседи: и Мария Филипповна с Витей, и Петрусь со своей матерью, и Борис Льво­вич.

Митяй стоял поодаль и, прищурившись, глядел в нашу сторону.

  • Ты до нас приходь,— сказал мне Петрусь.— Туточки близенько.
  • Конечно, — ответил я. — И вы ко мне прихо­дите, ладно?
  • Придём, — сказал Витёк.

Мария Филипповна присела на край скамьи у палисадниковой ограды.

— Посидим на дорожку.

—  И то верно, — отозвалась тётя Груня.

Мы с Витей примостились рядом на корточках.

—  Я хочу просить вас, — обратилась мама ко всем сразу, —  если будет письмо... Ну хоть что-нибудь! Сообщите мне, пожалуйста...

  • Да, да, конечно! — живо откликнулся Борис Львович. — Пренепременно.
  • Не беспокойтесь, — сказала Мария Филип­повна. — Я Витю тотчас пришлю. И почтальонку попрошу, чтоб к нам принесла.

—   Впрочем, откуда ему взяться? — грустно вздохнула мама. — Муж не знает нашего адреса...

Всегда, когда мама думала об отце, её глаза наполнялись слезами. Сколько раз она обвиняла себя: "Мне не надо было ехать. Нужно было дождаться его".

Возвращаясь с работы, мама первым делом спрашивала — не было ли какого известия, не приходил ли кто-нибудь из райсовета или военко­мата? Я отрицательно мотал головой.

—  Что ж! —  Мама первая поднялась со скамьи. — Пора.

Тётя Груня, прощаясь с нами, всплакнула, беспрестанно сморкаясь в фартук и приговаривая, чтобы мы её не поминали лихом, не винили за то, что так вышло.

  • Вот устроюсь в деревне, — уговаривала она не столько нас, сколько себя, — коли ладно всё выйдет, может, и вам подсоблю, картошкой али ещё чем.
  • Да мы и так благодарны вам за всё, — говорила мама. — Не расстраивайтесь, ради бога. Уж теперь всё хорошо. Комната там большая...

Да, комната, в которую нас подселили, была действительно огромная: два больших окна и двад­цать пять метров площади.

Здесь жила семья "нацменов". В то время я думал, что это такая национальность, и только позд­нее, в четвёртом или пятом классе, узнал, что так называли всех представителей "национальных мень­шинств". Фамилия у них — Гайсановы. Было их чет­веро: сначала, пока Фаридка не родилась, и потом, когда старуха померла.

Когда мама знакомилась с ними, хозяин назвал­ся Зиёй Гайсановым. Мама не поняла, переспросила:

  • Простите, как? Скажите, пожалуйста, ваше имя-отчество. Хозяин улыбнулся.
  • У нас раньше не было отчеств. Теперь пас­порт стали писать — Зия Минлегалиевич.

Мама напряжённо вслушивалась в непривычное звучание.

  • Трудное имя, — сказал хозяин,— Минлегали — мой отец. Называй меня по-вашему — Зия Ми­хайлович.
  • Хорошо, — сказала мама,— Зия Михайлович...

Рядом с хозяином стояла маленькая, худая, тем­нолицая и черноволосая женщина с большими го­лубыми глазами. Она была красивой и была бы ещё лучше, если б не худоба. Это мама говорила. Она пряталась за плечо мужа и руками прикрывала выпиравший живот.

—  А вас? — спросила её мама.

Женщина смутилась и совсем спряталась за спиной мужа.

  • Малика её зовут, — сказал хозяин.
  • Понимаю. А по отчеству?
  • Малика, — повторил Зия Михайлович, давая понять, что отчества не нужно.

У них был шестилетний сын Равилька, и ещё с ними жила бабушка Зии Михайловича, Равилькина прабабушка. Очень маленькая, сгорбленная, смор­щенная, она, наверное, плохо видела. По комнате передвигалась медленно, цепляясь скрюченными пальцами за стол или спинку кровати. На ногах у неё были войлочные бурки и глубокие резиновые галоши с острыми, загнутыми вверх носами, кото­рые, как я узнал после, назывались чуни.

Женщины плохо говорили по-русски, вернее, 

старуха совсем ничего не говорила и почти не пони­мала.

Гайсановы освободили для нас один угол комнаты. При входе громоздилась печь с чугунной плитой.

Мама невесело осмотрела наше новое жилье: стены серые, в трещинах, давно не белённые; по углам свисали нити паутин, потолок над печкой покрыт копотью.

—  Хорошо бы побелить, — неуверенно сказала мама.

—  Эта можна, — согласился Зия Михайлович. Негашеную известь мы набрали на стройке — там строили двухэтажные шлакоблочные дома для эвакуированных. Меня туда Равилька сводил.

Малике было трудно белить, а мама не умела. Помочь вызвалась наша новая соседка, бабушка Тимофеевна.

Все вещи из комнаты вынесли в коридор: благо, и у нас, и у Гайсановых вещей немного.

Ребятни в нашем бараке уйма, от ползунков до моих ровесников и старше.

В тот день я подружился с Генкой из третьей комнаты. Генка учился в нашей школе, только клас­сом выше: я — во втором, он — в третьем.

  • К нам, значит, переехал? — спросил он. — Лады. Корешками будем.
  • Кем будем? — переспросил я.
  • Корешками. Ну, приятелями, значит.
  • Хочешь, химический карандаш дам? — обра­довался я. — И "торгсинские" спички у меня есть, пять штук, красноголовики: обо что угодно зажи­гаются.—  Давай, — сказал Генка. — А колесо надо?

Счас притащу.

Генка сбегал куда-то и приволок плоский же­лезный кругляк с зубцами внутри. Мы потом много таких на заводских свалках находили. В придачу к колесу — крючок из толстой проволоки.

У Митяя тоже был обруч; и за то, что давал покатать, он требовал мзду: горбушку ли, пареную репу или кусок жмыха. Задарма, говорил Митяй, не дают и козе корма. Я спросил у Генки:

  • А что ещё я тебе должен за колесо?
  • Ничего.
  • А хочешь книжку почитать? Интересная!

Я разыскал среди вещей изрядно потрёпанную и зачитанную книгу Бориса Житкова "Что я видел"

— самую любимую, единственную, которую мы привезли из Киева.

Наша комната после побелки стала светлой и казалась еще шире — совсем огромной.

Чтобы не стеснять себя и хозяев, мама отго­родила наш угол простынями, продёрнутыми на верёвках, так что у нас получилась вроде бы от­дельная комнатка,  вполне уютная.

Потом был ужин. Мама пригласила "к столу" Зию Михайловича с Маликой и Тимофеевну. Мали­ка не села с нами. Они с Зиёй Михайловичем по­говорили о чем-то на своем языке, и Зия Михай­лович сел один. Тимофеевна, умытая, по нарядному одетая, с цветастым полушалком на плечах, пришла, перекрестилась на угол, пошептала губами и притулилась на табурете.

Ели варёную картошку с постным маслом и луком.

  • По случаю новоселья полагалось бы выпить вина, но сейчас ничего нет, — сказала мама. — Вы уж не обессудьте, как-нибудь в другой раз.
  • Мы не обидимся, бог не осудит, — сказала Тимофеевна. — Да и не до выпивки сейчас. Вон ведь супостат проклятый как далеко зашел, аж до Волги-матушки, до самого Сталинграда. Как думаешь, Зия, дальше пустят али нет? Чего формбюро-то сообчает? — Тимофеевна кивнула на чёрный диск репро­дуктора. —- Чего на заводе говорят?
  • На заводе говорят: фрица дальше пускать нельзя. Фрица не пускать — много танков делать нада. Новая машина делать будем, тридцать­четверка. Много делать будем! Парторг на митинг выступал...

Мама закивала головой:

— Люди готовы сутками стоять у станков, толь­ко чтобы немец дальше не пошёл.

—   Вот то-то и оно! Сколь народу полегло. Сколь без крову осталось... От моих уж давненько весточки нету...— Тимофеевна тяжело вздохнула и перекрестилась. —  Господи, спаси и сохрани детей наших.

Дядя Зия кивал головой. Мама сидела взвол­нованная: слова Тимофеевны разбередили её.

— У тебя-то как? — спросила маму бабушка Ти­мофеевна. — Твой-то воюет?

И тут мама не выдержала и разрыдалась.

— Что ты! Что ты! — запричитала Тимофеевна. 

— Прости меня, глупую, что рану сердечную растре­вожила. Не хотела я, только спросила... Успокойся, милая!

  • Нет-нет, ничего, — сквозь слёзы бормотала мама. — Извините меня. Я ничего не знаю о муже... Мы уехали одни. Он был в Москве, и никаких вестей.
  • Будут вести, непременно будут, — быстро заговорила бабушка Тимофеевна. — Ты пожди. Придёт час. А слёз не стесняйся. Поплачь, коль охота. Слёзы из глаз — душе легче, слёзы в душе — сердце болит. Поплачь, милая, поплачь.

Потом мы пили чай, заваренный сушёными листьями земляники. Это я насушил. Мария Филип­повна говорила, что земляничный лист тоже в чай хорошо. И цвет получается, как у настоящего чая.

Зия Михайлович выпил две кружки с маленьким комочком сероватого сахара и ушёл на свою поло­вину, а бабушка Тимофеевна еще долго сидела у нас.

КАРТОШКА В МУНДИРЕ

Вы когда-нибудь убегали из дома? Я даже пред­ставить не могу, как бы мы с мамой жили друг без друга.

А вот Генка из третьей комнаты однажды хотел убежать.

Уходя на работу, мать оставила Генке миску картошки и велела сварить. Миска-то совсем небольшая, на полкило. Половину картошки она наказала оставить отцу, который должен был вер­нуться с ночной смены. Маленький гранёный ста­канчик растительного масла тоже на двоих. А щи в кастрюльке  —  только для отца.

Зашли мы с Витькой. Генка в это время сидел за столом и уплетал свою порцию картошки. Мы смотрели и глотали слюну. Обычно мы всем дели­лись. Витька снабжал нас жмыхом. Я тоже часто выносил "с обломом" на всех. Не угостить нас Генка никак не мог.

Мы быстро расправились со всей миской.

В школе про картошку Генка забыл. Когда вернулся вечером домой, в комнате была только одна мать.

  • Отец приходил? — спросила она.
  • Нет, не приходил...
  • Странно...— мать растерянно опустила руки. С минуту она молчала, и Генка тоже молчал. Потом

она подошла к плите, заглянула в кастрюлю.

  • А где картошка?
  • Какая?
  • Картошка... для отца.
  • А я... её съел.

Мать посмотрела на пустой стаканчик из-под масла и дала сыну затрещину.

—  За что?—сквозь слёзы спросил Генка.
Мать накричала на него, что он бездельник и дармоед. Это показалось Генке обидным, он тоже ходил перекапывать картофельное поле за десять километров и принёс оттуда полмешка картошки. Генка всхлипнул, сказал, что может вообще ничего не есть, оделся и ушел.

Он брёл напрямик по размытой дороге. Жидкая грязь с хлюпаньем расползалась под размокшими ботинками. Затылок ныл. Генка поднял воротник своего куцего пальто, глубже натянул на лоб затас­канный картуз с переломленным козырьком, засу­нул руки в карманы и побрёл дальше.

Он начал перебирать в памяти всё самое необхо­димое, что может потребоваться самостоятельному человеку: ножик-складень, кресало (или еще лучше спичек достать), мешочек для продуктов...

Октябрьское небо быстро затягивалось мглой. Очертания бараков расплывались в бесформенные тёмные пятна. Лужи казались мазутными. С низкого и тяжёлого неба сеял мелкий и холодный дождь.

Генка огляделся по сторонам: нужно было куда-то спрятаться, переждать. "Пойду-ка, пожалуй, в баню", — решил он и торопливо заскользил к двух­этажному зданию с облупленными стенами.

О месте на лавке в комнате ожидания нечего было и мечтать. Люди в рабочих спецовках, с уста­лыми тёмными лицами сидели на корточках возле стен, толпились в проходе, дымили толстыми само­крутками и вели неторопливый разговор о вестях с фронта, о заводских делах. Кругом жара и чад.

Генка протиснулся к лестнице, ведущей на второй этаж, в женское отделение. Нашёл под лестницей свободное местечко, уселся на выступе стены, похожем на завалинку, и задумался. Мать, верно, станет плакать, переживать. Завтра зайдут за ним ребята в школу, а мать скажет, что нету Генки, ушёл неизвестно куда. Начнут Генку везде искать. Интересно, что они будут о нём говорить?

Справа, примостившись на том же выступе, сидел парнишка в фуфайке и треухе, сбитом на затылок. Было ему лет двенадцать. Лицо крупное, широкоскулое, с острым подбородком. Из-под шапки торчали густые тёмные волосы, которых уже давно не касалась расчёска. В ногах у паренька сидела худенькая девочка лет шести и обеими руками усердно копалась в таких же тёмных куд­латых волосах.

  • Тиша, зудится, — тоненько пропищала она.
  • Завтра в прожарку поведу, — тоном взрос­лого ответил Тиша...

—... Из Ленинграда я. Питерский! — обратился он к Генке. В это слово он вкладывал особый смысл, дескать, в революционном городе жил. — Батю мы ищем. Его с заводом в самом начале войны эвакуировали. Нам говорили, здесь должен быть.

Девочка, что сидела в ногах у Тиши, перестала чесать голову и жалобно зашептала:

—   Я к мамке хочу...

—   Не хнычь, Нюрка, не маленькая.
Нюрка прижалась к ноге брата и притихла.

  • Мы с ней, — Тиша кивнул на сестрёнку, — везде поездили: в Москве были, в Саратове, потом в Краснокамске, в Нижнем Тагиле, а теперь вот в Челябинске. Позавчера на военном товарняке приехали.
  • А мать-то где?
  • Мама ещё там, в Питере. Захворала. Голод­но стало...— Тиша призадумался. — Ну, а нас на са­молёте вывезли. Через фронт летели. По нам фашистские зенитки бухали, да не попали. Где им! У нас лётчик мировой был. Кругом разрывы, а он самолёт ведёт, что машину по Невскому. Потом на поезде. Говорили, в детдом везут. Только я не захотел, к бате решил добираться. Так мама наказывала. А где он, батя?.. Урал-то большой. Вчера заходил к одному начальнику, спросил про наших, кировцев. Так он сказал, что нынче столько народу понаехало — где тут найдешь? А сам телефонную трубку снимает. Я как услыхал про приют, задом, задом и — ходу. Нашёл дураков!

Генка с уважением слушал Тишу.

  • А ты что, — спросил Тиша, — тоже мазурни­чаешь?
  • Нет...— Генка замялся. Хотел было рас­сказать, что тоже собирается уехать из дома, но раздумал. Стыдно говорить о картошке. Совест­но.

Генка пригрелся и уснул.

Продолжение следует

СЛОВАРИК

Пятистенка, пятистенник — деревянный дом, который делится на две части внутренней капитальной (из брёвен) стеной.

"Торгсинские" — до войны были магазины, торговавшие на золото преимущественно с иностранцами. ("Торгсин" — сокращение слов "торговля с иностранцами".) В них продавались необычные заграничные товары.

Химический карандаш — карандаш с особым грифелем (сердечком), который при смачивании пишет как чернила.

 Жмых — выжимки, остающиеся после изготовления рас­тительного масла из семян; обычно идут на корм скоту. Их употребляли в пищу и люди (грызли твёрдые плотные куски).

Репродуктор — громкоговоритель в виде большого чёрного почти плоского рупора.

 Картуз  —  мужской головной убор с козырьком.

Кресало  —  стальная пластинка, ударяя которой по твёр­дому камню  —  кремню — можно высечь искры (огниво). Фуфайка — стёганая на вате хлопчатобумажная куртка. Треух — тёплая шапка-ушанка с опускающимися ушами и задником.

Прожарка — во время войны отделение бани, где уничтожали кровососущих насекомых, живущих в одежде (вшей). Всю одежду прожаривали — прогревали очень горячим воздухом, убивавшим насекомых. А голову мыли специальным мылом.

Мазурничать — в данном случае быть беспризорникЮ

(Продолжение следует)

 

 

 

 

 

 

 

 

Просмотров: 575

Еще нет ни одного комментария. Вы можете добавить его первым!